Искатель, 1962 №2

Участвовать в конкурсе могут только наследственные герольды-профессионалы.
Победа присуждается владельцу самого мощного и звучного голоса. При этом берутся в расчет и дикция и выразительность чтения. Текст, который по очереди оглашают речитативом герольды, зачастую не менее древен, чем сам традиционный конкурс. Иногда это манускрипты раннего средневековья.
Победителя конкурса ждут переходящий оловянный кубок и небольшая денежная премия..
  
НЕЖДАННО-НЕГАДАННО
 
Брюссельцы, живущие невдалеке от Атомиума, одного из павильонов бывшей Международной выставки, пользуются редкой привилегией: они могут смотреть телепередачи из Москвы, Чехословакии и Италии. Для этого достаточно лишь повернуть антенну телевизора по направлению к Атомиуму: верхний шар Атомиума, возвышающийся на 150 метров, служит великолепным отражателем для телеантенны. Такого эффекта не ожидали даже сами создатели Атомиума.
  
«ЧЕЛОВЕК С ЖЕЛЕЗНЫМИ НЕРВАМИ»
 
Так называют французского акробата Русс-Хута. Публика валом валит на его выступления. Многие пророчат Русс-Хуту гибель, но, к общему изумлению, он до сих пор еще жив, несмотря на все безумство своего аттракциона.
При мертвой тишине полного зала Русс-Хут взбирается на верхнюю ступеньку передвижной лестницы и прыгает вниз с высоты 18 метров. Акробата спасает умение управлять телом в воздухе. Оно позволяет ему вовремя схватиться за ручки гимнастического снаряда, что стоит у подножия лестницы, и плавно опуститься на мат.
Последнее время акробат пользуется большим успехом в Западной Германии. Владелец гимнастического зала, где выступает Русс-Хут, тоже весьма ценит артиста. Его игра со смертью приносит предпринимателю небывалые доходы.
  
 
 
Лев Успенский
 
 
БЛОХОЛОВ [5]
 
 
 
Рисунки В. Чернецова
В моей жизни он промелькнул впервые в сентябре 1913 года. Промелькнул, чтобы тотчас же и надолго скрыться. Видимо, так уж нам с ним на роду было написано: много раз встречаться, но всегда лишь на ходу, при самых странных и неожиданных обстоятельствах.
Таких встреч было несколько. И вот мне хочется с самого начала, не пропуская ничего, изложить историю моего знакомства с блохоловом.
«ХЯ-ХА-ХА! БЛОХА!»
Однажды осенью 1913 года я ехал из Павловска в Петербург с одной знакомой — очень милой молодой актрисой Театра музыкальной драмы.
Отстоял и кончился теплый, синий с золотом, сухой осенний день. Воздух, казалось, сам лился в легкие.
Мне было 22 года. Я только что окончил историко-филологический институт, был горд переполнявшей меня премудростъю и готовился защищать диссертацию. Моя тема? Она была скромной, но значительной: «К вопросу о некоторых обозначениях оттенков масти домашних животных в монастырских писцовых книгах первой половины XVI века».
Знакомые шарахались, от меня, услышав про такое.
Родные вздыхали: доучился парень! Но я гордо нес свою филологическую голову. Мне казалось, что весь мир должен ощущать прелесть редрых (красно-бурых) бычков да избура-пегих или же гвездатых (со звездочкой на лбу) телок.
 
Всюду мне мерещились самые различные оттенки шерсти и волос. Глядя на пушистую, с сильным медно-красным отливом — «редрую» — головку моей спутницы, сияющую в последних лучах вечернего солнца, я и тут ощущал научный восторг.
Мы проехали Царское. Стемнело. Я не видел моей соседки, но с той стороны, где она сидела, доносился горьковатый запах осенних цветов: огромный букет из ноготков, астр и настурций лежал у нее на коленях.
Не видел я в сумерках и других пассажиров. Вагонный фонарь почему-то погас. Люди разговаривали вполголоса, легко покашливали, в темноте блуждали красные светлячки папирос. В этих сумерках мне и надлежало занимать мою даму.
— Да! — приступил я решительно к этому тонкому занятию. — Вы можете сколько угодно смеяться надо мной, Ксана, но в нашей архивной работе есть свои тайны, свои приключения, своя, если вам угодно, романтика…
— Правда? — вежливо спросила «редрая». — Ах, впрочем, конечно! Я верю. Для специалиста это, должно быть, очень интересно.
— Почему только для специалиста? — тотчас возмутился я. — Это романтично и в глазах поэта. Сколько раз, сидя над своими грамотами, я испытал истинную дрожь, трепет… Вот, вообразите — рукопись! Толстенная, переплетенная в коричневую, отполированную временем телячью кожу… Вы с почтительным содроганием берете ее в руки: боже мой — ведь ей двести лет! Триста! Вы благоговейно раскрываете ее… И вдруг видите кляксу! Да! Обыкновенную кляксу, с задорным разбрызгом; только не наших анилиновых чернил, а тех, которые делались когда-то из милых чернильных орешков. Значит, у того, кто писал, на этой строке — на этом вот слове! — дрогнула рука. Чернила брызнули. Капнула сальная свечка… Значит, по этому самому листу двести лет назад водил гусиным пером человек, настоящий живой человек, такой, как мы с вами…
Букет слегка зашелестел.
— А ведь вы правы, пожалуй, — нерешительно сказал тихий голос. — Это страшновато чуть-чуть… Но и увлекательно! Вроде какого-нибудь камня с Марса!
— Да что кляксы, свечка! — почти закричал я. — А представьте себе вот какую редчайшую штуку. Это со мной совсем недавно было. Читаю в Публичной рукопись… И, вообразите, в одном месте между страницами присохла к бумаге муха! Та, от которой, может быть, отмахивались сокольничьи Алексея Михайловича!..
Моя соседка недоверчиво пошевелилась.
— Но послушайте, Леня, — сказала она. — Откуда же вы это знаете? А может, ваша муха только год назад попала в ту книжку? А?
Я возмутился:
— Да нет же! Ничего подобного! Вся она — вы слышите? — вся вокруг обведена чернилами! Теми самыми, которыми написана рукопись. Старые коричневые чернила из дубовых орешков! Вся обведена: лапки, крылышки, брюшко! А еще выше, веничком, тем же почерком выведено не без злорадства: «Поделом вору и мука!» Так значит…
Я не договорил.
— Моуодой человек! — взволнованно, картавой скороговоркой, фыркая, как вскипающий чайник, заговорил кто-то сидевший против меня. — Моуодой человек! Позвольте спросить… А вы уверены? А это не буоха была? Может быть, буоха? Моуодой человек! Припомните хорошенько: не было ли там и буохи? Не попадалось?
Я слегка опешил.
— Блохи? Почему блохи? Какая же разница — блоха или муха?
— О, — простонал невидимый, — что вы говорите! Как какая разница? Что такое муха? Муска доместика! Пф! Кому это нужно? Не мне. Во всяком случае, не мне…
 
— А блоха? осторожно спросила моя соседка.
— Буоха? — рванулся тотчас же этот человек. — Боже! Буоха семнадцатого века! Как мне самому никогда не приходило в голову. В книгах, в рукописях! Гениально! А где же иначе? Да что вы знаете о буохах? — он чуть не всхлипывал. — Маленькая, черненькая? Прыгает и кусается? И все? А какая это была буоха, позвольте спросить вас, дорогой коллега? Какая именно? Пулекс ирританс, обыкновенная буошка? А может быть, пулекс канис, буоха собачья? Это совсем иное дело! А если это пулекс авис, птичья буоха? Что же, и это, по-вашему, то же самое? А ежели перед вами, коллега, буоха проницающая? Та, которая обитает в тропиках. Вам и тогда безразлично? Вы, может быть, полагаете — их двадцать пять видов плюс десять неустановленных? Пф-ф! Да если бы не эта проклятая тьма, я бы вам сейчас же, тут же на полу, под лавками изловил бы три-четыре вида… Прекрасных вида! Вполне обособленных! Дивные экземпляры: жизнедеятельные, энергичные!