За час до рассвета. Время сорвать маски

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не спросить, что он имеет в виду. Мейнард знает о том, что пережил Дэмиен, уж в этом я уверена. Но я полагала, что больше никто из команды не в курсе.
Так неужели же Оли?..
От этой мысли мне становится не по себе: я знаю, как сильно Дэмиен хочет, чтобы эта деталь его прошлого осталась в тайне. Но и спросить так, чтобы не выдать ее, не получится. Остается только надеяться, что на это заседание Оли приехал не потому, что вошел в этот круг осведомленных.
– Ты будешь за столом защиты? – спрашиваю я и чувствую облегчение, когда он качает головой.
– Я хотел сесть рядом с тобой, если ты не против.
– Не против.
Пусть наши отношения уже не те, но в самые тяжелые периоды моей жизни Оли почти всегда был со мной. Поэтому будет правильно, если и теперь он окажется рядом. Он с мягкой улыбкой кладет руку мне на плечо, но выражение лица неспокойно.
– Ты в порядке? В смысле, ты не… Ну, ты поняла?
– Нет, – говорю я, не глядя ему в глаза. – Все нормально.
Я делаю глубокий вдох, стараясь не заплакать и тоскуя по тем дням, когда сразу бы выложила все Оли. О том, как каждое утро я просыпаюсь в страхе, что вот-вот возникнет желание калечить собственную плоть, и каждую ночь, ложась спать рядом с Дэмиеном, осознаю, что это желание так и не проснулось. Конечно, я не «исцелилась» – это невозможно. Я всегда буду жаждать боли – она помогает мне справляться со сложными ситуациями. Я всегда буду испытывать волнение, не имея возможности в трудный момент почувствовать холод лезвия на своей плоти.
Но теперь у меня есть Дэмиен, и именно он нужен мне больше всего на свете. Дэмиен, дарующий мне освобождение вместо навязчивого желания резать себя. Дэмиен, благодаря которому я чувствую себя живой и в безопасности. Еще и по этой причине я так боюсь его потерять.
– Ники?
– Нет, правда, – говорю я, глядя ему в лицо. – Никаких лезвий и ножей. Дэмиен обо мне заботится.
Заметив, как Оли вздрагивает, я на мгновение сожалею о своих словах. Но это лишь минутная слабость. Оли повел себя как последняя сволочь в том, что касалось моих отношений с Дэмиеном, и хотя мы не чужие друг другу, забыть и простить это не так-то легко.
– Я рад, – говорит он сухо. – Все будет в порядке, вот увидишь. Что бы ни случилось, ты справишься.
Я киваю, отмечая про себя: он сказал, что я справлюсь – но не Дэмиен. И внутри у меня загорается странная искра ярости вперемешку с грустью: Оли не понимает, что мне нужно, иначе он знал бы, что без Дэмиена мне никогда уже не будет хорошо.
Оли распахивает передо мной тяжелую деревянную дверь зала суда. Я на секунду задерживаюсь, бросая взгляд в сторону конференц-зала. Но Дэмиен с Мейнардом по-прежнему там. Я делаю глубокий вдох, чтобы набраться храбрости, заставляю ноги идти вперед и прохожу мимо Оли в зал, где вот-вот решится моя судьба.
В отличие от американских залов суда, здесь нет барьера, отделяющего посетителей от участников процесса. Мы с Оли идем по центральному проходу к рядам стульев за стойкой свидетелей. При нашем появлении гул в зале нарастает, присутствующие перешептываются и встают со своих мест, чтобы увидеть нас получше. И хотя я почти не знаю немецкого, все же мне удается различить среди незнакомых слов наши с Дэмиеном имена.
Я стараюсь идти как ни в чем не бывало и едва сдерживаюсь, чтобы не залепить оплеуху ближайшему репортеру и не закричать: «Это не развлечение – на кону человеческая жизнь! Жизнь Дэмиена! Моя жизнь! Наша любовь!»
Я все еще иду вперед, не оглядываясь на толпу, как шум в зале становится еще громче. Поворачиваясь, я уже знаю, что там увижу.
Ну, конечно, двери распахнуты, и на пороге стоит Дэмиен.
По обеим сторонам от него – Мейнард и герр Фогель, его главный консультант в Германии, но для меня они все равно что фон. Мне нужен только Дэмиен, и вижу я его одного. Он идет мне навстречу, и лицо его выражает такую уверенность в себе и внутреннюю силу, что у меня замирает сердце.
В зале суда нет фотографов, поэтому, когда Дэмиен заключает меня в свои объятия и целует, я знаю, что этот момент никто не снимет. Хотя мне все равно. Я обхватываю его за шею и прижимаюсь всем телом, стараясь не заплакать, а потом изо всех сил заставляю себя отпустить его – ведь не можем же мы обниматься вечность.
 
Дэмиен отступает, глядя на меня горящими глазами и проводя пальцем по моим губам.
– Я люблю тебя, – шепчу я, видя, как эти слова отражаются в его разноцветных глазах. Но в его улыбке – грусть.
Взгляд его смещается, и я понимаю, что он смотрит через мое плечо на Оли. Выражение его лица становится непроницаемым. Спустя мгновение он кивает в знак приветствия и вновь обращается ко мне. Сжимает мою руку, затем проходит и садится рядом со своими адвокатами, которые уже раскладывают папки, документы и прочие материалы по делу.
Я плюхаюсь на стул, чувствуя внезапно подступившую усталость. Оли устраивается рядом. Он молчит, но я слышу немой вопрос и оборачиваюсь к нему с усталой улыбкой.
– Со мной все в порядке, – тихо говорю я, и он кивает в ответ.
Вскоре в зал входит судья, знаменуя официальное начало слушания. После вступительной речи судьи слово берет прокурор. Я не понимаю немецкого, но могу представить, что он говорит. Описывает Дэмиена как молодого, целеустремленного, талантливого спортсмена. Но не просто спортсмена – с юных лет перед Дэмиеном была цель. У него был острый ум, деловая хватка, страсть к науке. Не было лишь денег…
Разумеется, он выигрывал соревнования, получал призы, но разве этого хватит молодому человеку, мечтающему основать собственную империю? И разве не этого он добился? Разве не Дэмиен Старк теперь один из самых состоятельных людей планеты? И как ему это удалось? Как он заработал свой первый миллион? Получил ли он грант как молодой специалист? Или же убедил отца, контролировавшего в молодости его доходы, выгодно вложить его призовые деньги? Или же унаследовал этот миллион от тренера, который с ним занимался? Пестовал его. Души в нем не чаял. И как же Дэмиен отплатил за эту любовь и привязанность? Он увидел деньги – и убил Мерла Рихтера.
Этот первый миллион был заработан кровью, утверждает прокурор. И теперь народ Германии требует, чтобы Старк ответил за эти кровавые деньги.
Такова его речь – и без ответной реплики Дэмиена, боюсь, звучит она вполне убедительно. Кажется, будто прокурор говорит целую вечность. Я смотрю на лица судей – но не нахожу в них сочувствия.
Когда прокурор умолкает, я обнаруживаю, что по моей ноге течет кровь. Я не помню, как вытащила ручку из сумочки и воткнула ее в бедро – до мяса.
– Ники? – резко одергивает меня Оли.
– Все нормально, – огрызаюсь я, облизывая палец и стараясь стереть пятно от крови и чернил. Чего доброго, Дэмиен увидит и перепугается за меня сильнее, чем за себя самого.
Пока выступает судья, я вижу, как Мейнард что-то шепчет герру Фогелю. У него репутация одного из лучших адвокатов Баварии – если не всей Германии. Это импозантный мужчина и опытный специалист, и до сих пор я была впечатлена его работой, но теперь, когда мы в суде, я ничего не соображаю и страшно нервничаю. Он собирает документы, готовясь выступить, как вдруг самый высокий из профессиональных судей [2] берет у одного из своих подчиненных листок бумаги, читает его, хмурится и что-то быстро-быстро говорит по-немецки. Затем встает и сурово смотрит сначала на прокурора, потом на герра Фогеля.
Мейнард поворачивается к Дэмиену, и даже со своего места я вижу, как посуровело его лицо. Понятия не имею, что происходит, и, похоже, Дэмиен тоже. Словно почувствовав мои мысли, он оборачивается.
 
– Что там? – спрашиваю я одними губами, но он лишь качает головой – не раздраженно, а скорее непонимающе.
Судьи встают, и заседатели следуют их примеру. Вид у них не слишком радостный. Высокий судья указывает на герра Фогеля и прокурора и что-то говорит по-немецки. Я опять ничего не понимаю, но, судя по тому, как быстро все трое удаляются в комнату для совещаний, происходит что-то очень важное.