Золото Алдана (Роман в 2 книгах)
— А што им тута делать? Со мной воевать? Не, не слыхать. Прииск недалече есть — ден [102] пять ходу будет. До него на восход надобно идтить. Подле него, якут торговый в прошлый год сказывал, ишо каки-то новопоселенцы объявились. Однакось где, не знаю. Уж точно не красные — с чего бы им хорониться. Имеется тута еще староверческий скит, я о нем баял. Дюже затворный. Живут наособицу. Боле вроде никого нема, — подробно обрисовал обстановку старатель, по привычке рыхля пятерней дремучую бороду.
— Какой же затворный, если вас навещают? Выходит, вы тоже старой веры?
— Не старой, не новой — безбожник я. Просто знакомцы о-го-го с каких времен. Крепко пособил им попервости. Потому не забывают, заходют.
— Они что же, где-то рядом?
— Гдесь, в точности не скажу — сам не был. Но, похоже, те же пять ден будет пешим ходом, токо на север.
— Интересно бы с ними познакомиться.
— Не знай, не знай… Не жалуют оне чужаков… Коды сами наведаются, тоды можа и спознаетесь.
* * *Ранним утром, пройдя через луговину к гряде полуразрушенных гор, мичман Темный стал подниматься к верховью Студеного, проверять расставленные им самострелы. В тайге стояла редкая тишина. Лишь ворон — черный жрец, медленно и четко выговаривал свои суровые заклинания с вершины засохшего кедра.
На дне крутого распадка, разделявшего два отрога, под самострел, видимо, совсем недавно угодила кабарожка. Раненная навылет, она лежала, зализывая раны. Увидев человека, вскочила и побежала вверх по тропе.
Сдернув с плеча ружье, мичман ринулся следом. В азарте погони охотник запамятовал, что на подъеме у него насторожен еще один самострел. Тот дал о себе знать резким колющим ударом в левый бок. Нестерпимая, боль повалила человека на землю. Кабарга обернулась на вопль отчаяния, исторгнутый преследователем, и прибавила ходу…
Офицеров потрясла неожиданная, трагическая гибель товарища. Потрясла не столько сама смерть, сколько то, что она произошла после того, как мичман замыслил похитить сокровища деда.
— Да, похоже, Господь охраняет это место. Даже мыслей греховных не допускает. Смерть мичмана и нам укор и наука, — сказал ротмистр.
— А мне по-человечески жаль Темного — офицер он был храбрейший, да и человек, согласитесь, не такой уж плохой. А что мысли? Мало ли какие мысли в голову приходят, — заступился есаул Суворов.
— Не согласен. Не причиняй зла никому даже в мыслях — это закон жизни, — возразил ротмистр.
— Мой батюшка по этому поводу так говорил: «Кто на добро содеянное учинит зло, тому вековечно на огненной скамье корчиться», — добавил Хлебников.
Чтобы трагедия не повторилась, Лешак с есаулом прошли по звериным тропам и длинным посохом рассторожили все установленные мичманом самострелы. К счастью, тот возле каждого делал на стволах двухсторонние затесы.
Остальные тем временем готовились к похоронам. По предложению юнкера, прибрались в заброшенной молельне: помыли пол, стены, протерли божницу. Выгребая из углов хлам, нашли восьмиконечный наперсный крест, отлитый из серебра с цветными каменьями по краям, сияющими, как маленькие солнышки. Между перекладинами рельефно проступал полумесяц с рожками кверху. Его помыли в щелоке, натерли до блеска и положили на аналой.
На третий день отслужили в прибранной молельне панихиду по убиенному и предали тело земле.
По завершении сорокоуста [103] и далее продолжали собираться на вечерние службы. Постепенно они прочно вошли в их, полную забот, жизнь.
После завтрака принимались за хозяйственные дела. Сначала подремонтировали и отмыли саму трапезную, следом келарню. Поскольку кое-где протекала крыша, перекрыли ее. Навели, как заведено у военных, образцовый порядок на всей, местами сильно заросшей, территории монастыря. Все теперь радовало взор своей ухоженностью. И офицеры стали поговаривать о том, что этот оторванный от мира благодатный монастырь давно нуждается в хозяевах, которые вдохнут в него новую жизнь. Поэтому никто не удивился, когда Хлебников, завершая вечерю, сказал:
— Друзья, я полагаю, что, потопив струг, Господь спас наши души. Хочу остаться здесь в монастыре. Согласитесь, господа, будет обидно, если он в полный упадок придет. Ведь тут для жизни идеальные условия. Добротные здания, земля и леса богатые. Какой смысл ехать куда-то и на пустом месте начинать?
— Кораблекрушение, монастырь, гибель мичмана — все это, похоже, не случайности, а подсказки, толчки к принятию решения, — как бы рассуждая сам с собой, проговорил ротмистр. — Может, и впрямь, не стоит рваться на чужбину — кто знает, как она встретит?
— Здраво глаголешь, — не преминул встрять, довольный Лешак.
— Господа, а что если нам создать здесь сельхозартель и монастырь заодно возродить? Место намоленное, Господь явно покровительствует ему. За столько лет ничто не порушено, внутри все в целости, сохранности. Сохи есть, зерна в клетях до сих пор полно. Займемся землепашеством. Школу-интернат для тунгусских детей откроем, к православию их приобщим, — начал мечтать есаул Суворов.
— Может, по тайге еще кто бродит вроде нас. Им тоже нужно место, где прислонить голову, — думая о своем добавил ротмистр.
— О чем вы говорите! Планы-то у нас иные были. Не слишком ли быстро меняем? — возмутились разом братья Овечкины.
— А что, у вас есть иное предложение? Какое? Вернуться в гарнизон? Что нас там ждет, кроме общего дома в глухой тайге? А здесь высокая цель, можно сказать — духовная миссия. Коль не получилось послужить Отечеству, так Богу послужим, — отпарировал есаул.
— Как самый младший среди вас, — опять заговорил юнкер, — я, конечно, не могу указывать. Каждый сам должен принять решение. Неволить в этом деле нельзя. Но не следует забывать, что мы сила до тех пор, пока вместе. Я решение принял — остаюсь!
После недолгого молчания есаул пророкотал:
— Я с вами, юнкер.
Штабс-капитан резко поднялся:
— Согласен — иных вариантов-то нет.
— Пожалуй, и мы останемся, — неожиданно дружно присоединились близнецы, откидывая со лба отросшие пряди.
По лицу Лешака пробежала улыбка — его такое решение устраивало больше всех.
* * *Все же великая тайна — Человек! Его суть и предназначение подчас сокрыты под таким множеством наслоений вторичного, несущественного, что он об этом главном в себе и не догадывается. В этом смысле человека можно сравнить с извлеченным из земли самородком. Достаешь неприглядный, грязный комочек, а отмоешь в воде и заблестит, как солнышко.
Вот и в Лешаке с того дня начала чудесным образом раскрываться тяга к духовному служению. Он стал много времени проводить с Антоном Хлебниковым. Особенно часто они сидели в библиотеке — светлой, с двумя окошками келье.
Здесь хранились старописьменные труды вероучителей, тексты былин, наставления, указания по постам и праздникам; писанный четким вытянутым полууставом [104] монастырский устав в кожаном переплете, стянутом парой серебряных застежек. Встречались и старопечатные книги, изданные в Москве еще до раскола. У многих из них углы потерты и заломлены, некоторых страниц недостает.
Особо почитаемыми были боговдохновенная «Книга — Вера», «Поморские ответы» и «Кириллова книга», направленная против унии. В последней поражало то, что за 22 года до утверждения Никоновых новин пророчески предсказывалось скорое явление антихриста на Святую Русь. К сожалению, часть книг была сильно повреждена. Особенно пострадали от грызунов кожаные переплеты. Почему-то совершенно не тронутыми оказались несколько стихарников. Из них два представляли собой редкие издания певческих книг древнерусского крюкового письма [105] с записью напевов в пятилинейной нотации.