Золото Алдана (Роман в 2 книгах)
— Кака сила духа и твердость веры! Воистину ученики Христовы. Стока испытаний снесли, а не отреклись от истины… Хлебнули поболе нашего, однакось как ладно отстроились! Любо-дорого глядеть и ныне. А мы, братцы, что? Неужто слабже? Я так мыслю — како житье в монастыре было до нас, тако и ныне быть должно. Кто не согласный — пусть уходит.
— Верно, отец! Мы должны все делать так, как требует устав монастыря. Мы ведь такие же изгнанники, как и те великие сподвижники, что построили сию обитель. Поскольку здесь был староверческий монастырь, его староверческим и нужно восстанавливать. Иначе дело не заладится. А Бог нам поможет! — воскликнул есаул.
— Хорошая идея, — поддержал ротмистр, — мне в Забайкалье довелось проезжать через староверческие селения, и всякий раз будто в другую страну попадал — крепкие хозяйства, дружно, ладно живут. Куда ни загони старовера — на голые камни, вечную мерзлоту — повсюду порядок и достаток. Такие трудолюбивые и организованные.
— В летописи упоминаются еще какие-то скиты, может они жилые? — загорелся юнкер.
— Скиты те стоят по сей день, но все они безлюдны, — разочаровал его Лешак.
* * *Антон Хлебников от души радовался быстрым переменам в таком, казалось бы, одичалом старателе.
— Радостно, что чтение и обсуждение богословских книг на вас столь благотворно влияет. Вы так изменились. Речь совсем иная и внешность благообразней!
— Знамо дело, в книгах я нахожу подтверждение мыслям, кои стали посещать меня после одного сна, виденного незадолго до вашего прихода, — ответил польщенный Лешак.
— Расскажите, любопытно.
— Отчего ж не рассказать, коль интерес имеешь. Слушай.
По дороге шли люди, все в длинных холщовых рубахах. Не различить, кто бедный, кто богатый. И все несли камни: кто великие, кто малые. То, как я опосля догадался, грехи ихи были. Те люди, у кого камни небольшие, несли их кто на руках, кто на плече, кто на спине. А у кого тяжелые, те просто катили по дороге, благо она ровная была. Катят да еще и посмеиваются над теми, кто камни на себе несет. И вот подошли они к лестнице, што на небо, в царствие Божие. У кого камни были помене, те с трудом, но поднялись по лестнице. А те, которые посмеивались, стали подыматься, да не тут-то было. Камни падали, срывались вниз вместе с хозяевами. А один человек даже оторвать от земли свой камень не смог. Пригляделся — то был я. Ужас меня обуял. Опомнись, говорю себе, Лешак. Покайся и искупи грехи свои неподъемные делами добрыми. Откажись от жажды стяжательства. С того дня решил употребить злато на богоугодное дело, а на какое и как то исполнить — по сей день не ведаю.
Первый толчок к Богу я получил от нынешнего наставника Варлаамовской обители, когда оне с Корнеем у меня гостевали. Беседы с ним до сего времени душу согревают. Таперича и сам дивлюсь: я то, али не я! Не пойму, за што такой милости Божьей сподобился. Каждодневно прошу у Него здоровья, дабы успеть до смерти грехи искупить и людям помочь. Как порешил употребить припасы злата на богоугодное дело, так и полегчало на душе, осветлел мир вокруг. Кажый день на радость. Силы у меня и сейчас, словно у молодого. А то об одном злате токо и думал, будь оно неладно.
— Господь дает испытание каждому человеку, чтобы узнать его цену. Для вас им была тяга к стяжательству, — сказал юнкер.
— Я и раньше мыслил: ну вот есть богатство, а для чего оно дано мне? Куды его с пользой употребить? Надумал было сто тысяч оленей бедным тунгусам купить, так у них, говорят, тех, что есть, отнимают и сгоняют в общее стадо. Употребить на строительство храма — так построенные рушат. Услыхал Господь мои метания и прислал вас. Таперича все ясно — возрождать монастырь будем. Глянь, я вывески приготовил.
Лешак достал и с гордостью разложил перед юнкером дощечки. На них углем было нацарапано: «трапизная», «киларня», «злато», «лишак».
— Ого! Так быстро научились писать! Неплохо было бы еще усвоить привычку записывать все, что происходит вокруг. Тут две пользы. Первая — приучитесь к изложению своих мыслей, а вторая — украсите жизнь небесполезным занятием.
Лешак горячо ухватился за этот совет и сшил из собранных чистых листов бумаги подобие тетради, заглядывая в Библию, старательно сделал корявыми буквами первую запись: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа начал сию пропись 1933 лета. Лишак». Он так старался, что капельки пота выступили на лбу. С тех пор тетрадь регулярно стала пополняться новыми короткими памятками навроде этой: «Днесь поймал тайменя на полпуда. Уха зело хороша. Кололи дрова. Сложили две поленницы. Наладил лавку. Третий день вёдро».
* * *Работа в монастыре кипела. Восстанавливали хозяйственную базу.
Штабс-капитан имел в этом деле некоторый опыт. Он прожил одно лето после окончания гимназии вместе с отцом в Германии, где тот изучал европейские методы земледелия. Вернувшись в Костромскую губернию они за несколько лет превратили свое поместье в образцовое хозяйство, загремевшее на всю округу.
Слава богу, иноки, жившие прежде в монастыре, не только молились, но и пропитанием сами себя обеспечивали. В пристрое хранились в довольно хорошем состоянии три двузубые сохи-односторонки с изогнутыми сошниками и одна плужного типа — косуля — с двумя сошниками, лемехом, резцом и отвалом; многозубая борона, жатка, веялка. Под навесом лежали тяжелые камни мукомолки.
За лето, запрягаясь по трое, а там, где дернина поплотней — то и по четверо, сумели вспахать лишь полторы десятины заросшего поля. В конце августа засеяли его озимой рожью. Весной, когда зацвела черемуха, успели поднять дополнительно небольшой клин и заборонить в него ячмень. Всю картошку, что осталась с осени, порезали на глазки и посадили у стен монастыря. Погоду Господь устроил им как по заказу: лето выдалось теплое, дожди прошли вовремя.
Во избежание потерь хлеб убирали не жаткой, а вручную, серпами. Срезанный и связанный в снопы составляли на поле. Как подсыхал, сносили под навес — что-то навроде гумна. Там молотили березовыми цепами, сушили, веяли на ветру с помощью лопат. Очищенное зерно ссыпали в клети.
Первый же урожай подтвердил, что рожь здесь родится на славу. Поэтому всю осень расширяли посевной клин.
Хотя рядом с монастырем никто не жил и его обитатели ни с кем не общались, до купца-якута Сафронова уже на следующее лето долетел слух о том, что Лешак организовал артель, растит хлеб и собирает знатный урожай. Прежде Василий в монастырь ездил редко — какой смысл забираться в такую даль к одному покупателю, но тут решил заглянуть, проверить, верно ли, что у старика имеется зерно. К тому же подошло время вести заказы в гарнизон к Лосеву, а от него до монастыря всего дня три, самое большее — четыре.
При виде стоящих на полях желто-ощетинившегося жнивья плотных снопов с тугими тяжеловесными колосьями, налитыми крупным янтарным зерном, у Василия загорелись глаза. Он аж крякнул — жители окрестных наслегов вечно страдали от нехватки хлеба.
Каково же было его удивление, когда из тягуче проскрипевших ворот (в монастыре ввели строгий порядок — чужаков на территорию обители не впускали) к нему вместе с Лешаком вышли старые знакомые, про которых подполковник Лосев говорил, что они уплыли к морю.
Линии жизни офицеров и купца скрестились в очередной раз. Белогвардейцев приход Василия обрадовал: хоть и плут, зато не выдаст и все, что закажешь, доставит.
— Смотрел ваши поля, такой хлеб нигде нет. Думал, хорошие хозяева появились. Думал, кто такие? Гляжу — старые друзья, — радостно протягивая руки, без остановки, елейным голосом говорил купец. — Ваши степенства, давайте вы мне зерно, а я вам мануфактуру или что еще — все привезу. Куды черт, как хорошо всем будет. Вы знаете, Василий Сафронов — добрый человек.
— Торговать мы не против, токо ты у этих стен беса боле не поминай, здесь святая обитель, — ответил за всех Лешак.
Первым делом решено было купить лошадей — без них целины много не поднимешь. Еще коз, кур. А в следующий приезд, по просьбе ротмистра якут доставил токарный станок с ручным приводом для изготовления резных и точеных изделий из дерева. Во дворе под навесом установили кожемялку. На ручье построили водяную мельницу.