Шизали

Я не хотел бы вместе с этим человеком погружать вас в глубины его персональной грязи, поэтому прошу просто поверить мне и сделать выводы. По ним получается обычный набор: коррупция, стукачество, двойные стандарты и массовые беспорядки. Не лучшая форма правления, но ничего не поделаешь – нет в подобных заведениях демократии. Виват, Юра!
– МЕТОДИКА № 4 —
Вот, пожалуй, и пришла очередь для описания последней из методик, заслуживающих внимания. Последней не потому, что других не бывает. Последней – потому что все остальные методики, с которыми я столкнулся в больнице, так или иначе являлись производными от этих четырёх.
Итак, номер четыре: «Правильная».
Думаю, что основоположник этой методики был просто слишком безразличен к себе или лишён фантазии. Звали этого человека Валентин Валентинович. У клиентов он пользовался скучным и невыразительным уважением. Должен признать, что Валентин Валентинович был во всех отношениях порядочным и правильным человеком. Возможно, именно поэтому, я совершенно не помню, ни как он выглядел, ни что он делал. Да что уж, я и имени-то его не помню. Имя Валентин Валентинович – выдумка, надо же его как-то называть, если до присвоения клички он не дослужился.
Из событий и впечатлений дюжины совместных смен запомнилось только две вещи: первая – рекомендация, которую ему дал пациент перед нашей встречей: «Очень требовательный и справедливый человек» и вторая – мощный храп моего напарника. Вот и все воспоминания о нём. Хороший человек, но ничегошеньки от него в моей голове не осталось. Благодаря ему каждый раз, когда у меня возникает желание продолжить жить правильно, в душе зарождается непонятная тревога. Может быть, это страх, что моё имя и лицо забудутся и их не вспомнят даже те, с кем я делил время и стол? Если у них вообще найдется повод обо мне вспоминать. Но то про персоны и про след в истории. А как же методика? Как на больнице отразился стиль управления человека «без лица»? Что случается, если отстраниться от психоза собственной значимости и жить, следуя установленным правилам?
А получается очень интересно, между прочим. Всякий раз, попадая в одну смену с Валентином Валентиновичем, я словно бы проваливался в другое измерение, в другое заведение. Я оказывался в обычной больнице, где пациенты были предсказуемыми и действительно больными людьми, которым требуется помощь. Всё происходило вовремя, спокойно и так, как и должно происходить: больные – лечились, буйные – усмирялись, работники – работали. И всё это без крика и унижения, доброжелательно. Оказывается, не обязательно постоянно указывать людям на то, что делать и как делать, если эти люди начинают жить по правилам, которые они знают и понимают. И уж совершенно нелепым в такой атмосфере покажется крик на людей. Больных людей.
Удивительно, не правда ли? А вот лица не помню.
 
Артём
 
СТИХ ТРЕТИЙ.
Наверное, это кому-нибудь надо,
И вряд ли тут кто-то
                    Действительно болен.
Зачем вам всё это? Вот я – за наградой.
Я сам сюда влез, потому что достоин.
Хотите, готов вас принять дураками.
А надо, и сам притворюсь идиотом.
Пусть только не будет
                    Обмана меж нами,
Я жду здесь судьбу
                    И привык к поворотам.
И хватит считать, что за маскою тихой
Скрывается кто-то, готовый прогнуться.
Мне выжить придётся в игре этой дикой,
Чтоб счастье найти
                    И в любовь окунуться.
На ветке дерева начинали набухать почки. Под порывами ветра она скользила вдоль серой стены бетонного забора и тянула за собой свою тень. Артём изучил эту веточку в таких деталях, что готов бы был поклясться, что знает о ней всё. Само дерево стояло по ту сторону забора, и молодой человек иногда дорисовывал в своём воображении недостающее. Ветка и забор – это был весь внешний мир, доступный ему. Забор был неинтересным и мёртвым, дерево же жило и двигалось в пространстве и в сезонах. Оно уже являлось ему просто чёрным, чёрным и мокрым, чёрным и осклизлым, чёрным и остекленевшим. Иногда оно обрастало белым инеем и сосульками, сливаясь с забором. А вот теперь дерево просыпалось, набухая почками и готовясь жить. Его желание передавалось Артёму и создавало настроение весны.
 
Артём плохо сочетался с местной обстановкой: его яркие и тонкие аристократические черты резали глаз на фоне облезлых стен. С первых же дней госпитализации он создал между собой и остальным больничным миром приличных размеров дистанцию, а желающие её преодолеть наталкивались на прямой взгляд тёмных глаз и приподнятую в изломе тонкую бровь. Не способствовал сближению и дорогой спотривный костюм, который в те времена считался роскошью, но при данных обстоятельствах был унижен до роли пижамы. Отстранившись от соседей по палате, Артём даже подушку на своей кровати положил так, чтобы смотреть не в сторону двери – как все остальные, а в сторону окна.
Пока наш герой витал в своих мыслях, его соседи обсуждали подготовку какой-то шутки с новым санитаром. Они неприятно и едко смеялись, вгоняя друг друга в азарт предстоящей авантюры. Шутки были заезженными и глупыми, но разве им запретишь?
– Да вы угомонитесь или нет? – окрикнул их сосед Артёма по кровати, Фёдор Иванович, – Оставьте вы пацана в покое. Сами же раздразните, а потом ныть будете, что он на вас срывается.
– А что он нам сделает? Ты его видел, Федя? Студент. Его сразу надо на место поставить, – выделился из заговорщиков Женя, оклемавшийся наркоман и инициатор затеи, человек молодой, тощий, наглый и вёрткий. Он называл всех по короткому имени, невзирая на возраст и пол.
– Ну ставь, ставь. А я понаблюдаю, – проворчал Фёдор Иванович, – Пацан здесь тоже не от хорошей жизни – родителям помочь, денег подзаработать. А вы тут спектакль устраиваете.
– Мы ему не будем мешать. Пускай работает. Только пусть сразу поймет, что его территория за стойкой заканчивается. Тебе же жить легче будет, если он мир как надо увидит.
– Ты его правильно увидел, мир-то? В себе бы сначала разобрались, а потом к другим лезли, – буркнул Иваныч, отворачиваясь на другой бок и упрессовывая узловатым и тяжёлым кулаком подушку.
Фёдор Иванович был одним из тех, с кем Артём нет-нет, а общался. Тот сюда попал с перепоя, а сейчас отошёл и был совершенно нормальным дядькой с пышной седой шевелюрой, могучей шеей и высушенным до жил телом. Невзирая на квадратную челюсть и постоянную небритостью, Иванович был человеком миролюбивым и даже тихо молился на ночь.
«А ведь новенький сегодня один работает», – подумалось Артёму. Он уже наблюдал подобную проверку. В тот раз она растянулась почти на месяц, ни к чему хорошему не привела и не изменила ничего в больничных порядках. Лично Артёму она принесла только неприятности, за компанию с остальными.
 
Наш герой был первичным, то есть первый раз лежал в стационаре. Он был параноидальным шизофреником. Это значилось в его диагнозе и отчасти было правдой. Имелись, конечно, некоторые расхождения в том, как этот диагноз воспринимался им и остальными людьми. Расхождения далеко не «некоторые», а диаметрально противоположные.
Должен сказать, что терпения нашему герою было не занимать. Пройдя через казённые кабинеты, Артём сумел сохранить себя и как смог поддержал родителей, однако понял, что дальше смотреть на этот мир они будут по-разному. Он уже давно пришёл к заключению, что видеть «как оно действительно есть» доступно только ему, а всем остальным достаются титры, эпизоды и его редкие откровения. Формальный диагноз ничего не изменил, он не считал своё состояние болезнью. До последнего времени молодой человек относился к своему заболеванию как к дару, но под действием лекарств всё поменялось, и сейчас он был напуган.