С ключом на шее (СИ)
— Уймись, Искра, не будь дурой. Ты — советский журналист! Ты НЕ должна распространять отвратительные слухи, не должна запугивать людей дешевыми сенсациями. И не вздумай приставать с этим к начальству, не позорь меня, ради бога!
— Значит, я должна напечатать опровержение. Завтра же пойду в райотдел…
— Какая же ты бестолковая… Это твой горе-муженек успел забить тебе голову? Ты что, вообще ничего не понимаешь?!
Тишина. Филипп дышит медленно-медленно, чтобы не заглушить собственным вдохом продолжение разговора.
— Тех, кто такое болтает, сажать надо, — говорит бабушка. Мама молчит.
Филипп дышит тихо-тихо, но больше они в ту ночь не разговаривают.
* * *После завтрака Филипп торжественно надевает часы (они слегка потеряли свой лоск, и экран стал мутноватым, но он по-прежнему гордится ими).
— Можноягулять, — привычно бормочет он, выйдя в прихожую, и принимается шнуровать кеды. Процесс небыстрый, и Филипп не сразу слышит, что говорит бабушка. Ему приходится мысленно прокрутить фразу еще раз, чтобы понять ее смысл.
— Что? — растерянно переспрашивает он в надежде, что ослышался.
— Никуда не пойдешь, — повторяет бабушка. — Совсем головой не думаешь?
Филипп слушает, открыв от изумления рот и глядя на бабушку снизу вверх, а пальцы продолжают двигаться сами по себе — протягивают шнурки в дырочки, завязывают узел. Он выпрямляется, готовый идти. В кармане предательски шуршит, и Филипп прижимает локоть к боку, чтобы скрыть очертания завернутой в газету котлеты. Бабушка стискивает губы так, что они исчезают.
— Снимай обувь и марш в комнату, — говорит она. — Нечего болтаться на улице. Никаких прогулок, пока… — она запинается, шевелит губами, словно не может подобрать слова, и Филипп вспоминает подслушанный ночью разговор, зыбкий, как трясина. Он всегда трусил качаться на матрасе, но сегодня чувствует, что может пройти дальше других. Хотя бы — дальше бабушки.
— Пока что? — тихо спрашивает он, и бабушка темнеет от гнева.
— Хочешь, чтобы мы с твоей матерью с ума тут сходили? — спрашивает она. — Хочешь, чтобы тебя выпотрошили нам назло?
— Ты же сказала, это только слухи, — еще тише говорит Филипп.
— Молчать, наглец! — шипит бабушка и прячет глаза.
Они молча стоят в коридоре, и сердце Филиппа бьется так сильно, что отдает в горло. Он ждет, что скажет бабушка. Может быть, он даже ждет, что она скажет: в нашем городе убивают детей, и никто не может поймать убийцу, я боюсь за тебя, может, ты что-нибудь знаешь? Может, видел что-то? И тогда Филипп расскажет все-все и ей, и маме, и они что-нибудь придумают, и ему не придется больше хранить тайну, от которой готова взорваться голова.
Бабушка молчит. От ветровки Филиппа пахнет котлетой; густой жирный запах заполняет весь коридор. Он такой сильный, что режет глаза; Филиппу кажется, что котлета медленно просачивается сквозь ткань кармана, продавливается, как сквозь сито, и вот-вот вылезет наружу.
Бабушка молчит. Под ее взглядом Филипп неловко открывает замок, стараясь, чтобы он не щелкнул. Приоткрывает дверь. Плавно протискивается на лестничную клетку.
— Ягулять, — шепотом говорит он и бегом ломится вниз.
* * *Филипп оглянулся — и едва успел заметить, как рыжий Янкин ежик исчез под капюшоном. Одобрительно кивнув, он бросился следом. Янка права: главная улица — не место для разговора, тем более — сейчас. Но как здорово он угадал, где ее искать! Еще полчаса назад Филипп был в панике. Уже добравшись до города, он понял, что домой возвращаться нельзя: даже страшно представить, что будет, если мама узнает о побеге. Он почти отчаялся, не зная, как быть дальше, но, поразмыслив, понял, что Янка не пойдет к нему домой. Он был дураком, когда думал, что она явится прямо в его комнату. Они должны встретиться там, где им не помешают. Например, в магазине топографической продукции…
Янка сутулилась и чуть подпрыгивала на ходу, но шла быстро, очень быстро. Как будто переходила дорогу за домом и хотела нырнуть в стланики до того, как ее засекут из окна. Филипп безнадежно отставал; стертые в кровь ступни дергало, как дырявый зуб. Неприметная куртка цвета хаки мелькала все дальше, сливалась с деревьями, терялась среди таких же курток прохожих. Вот она скрылась за поворотом; Филипп, прихрамывая на обе ноги, перешел на бег, стараясь не обращать внимания на то насмешливые, то встревоженные взгляды. Добежав до перекрестка, он тяжело уперся руками в колени. Сердце выпрыгивало из груди, отвратительно мокрое лицо горело и в то же время мерзло на ветру, и к нему липла пыль. Филипп посмотрел налево. Вот она, невысокая женщина в зеленой куртке, склоняет голову под капюшоном, уходит все дальше, быстрая и плавная… Филипп с сомнением покривил рот и посмотрел направо. Маленькая женщина в зеленой куртке, почти бежит, сутулясь и подпрыгивая на ходу, как воробей… Филипп ринулся следом.
Он не удивился, когда Янка свернула во двор его дома. Что-то шло неправильно. Она действительно собиралась прийти к нему, и локоть у нее был острый и твердый, а запах — такой живой, что от него кружилась голова. Филипп из последних сил затопал по мосткам. Уже понимая, что не успевает, окликнул ее вслепую. Выскочил наконец из-за угла дома — только чтобы увидеть, как Янка, втянув голову в плечи, ныряет в подъезд.
Потоптавшись на месте, Филипп неуклюже примостился на покатый выступ на стене дома. Уперся ногами в затрещавшие мостки, чтобы не сползти на землю, уткнул лицо в ладони. Помимо воли представил, как Янка стучит в дверь, как мама открывает… какое у нее лицо. Что она говорит… Тут воображение Филиппа потерялось, остался лишь холодный червяк, ворочающийся в животе. Там, на площадке второго этажа, прямо сейчас происходила катастрофа, и он ничего не мог с ней поделать. Ему оставалось только ждать.
Из окна над головой несло жареным; там бормотал телевизор и тихо звякали вилки. Кто-то тихо прошел по доскам. В лицо дохнуло влажной тухлятиной; Филипп отмахнулся, оттолкнул что-то теплое и шерстяное, что-то холодное и мокрое. Протер залитые потом глаза. Перед ним сидела крупная дворняга. Филипп слабо улыбнулся и виновато поелозил пальцем по широкому лбу. Отряхнул приставшие к руке мелкие палевые волоски. Пес был точь-в-точь как те, что ходили с Ольгой. Они еще все время приставали к Голодному Мальчику…
Стоило вспомнить про Голодного Мальчика, и успокоившееся было сердце опять заколотилось.
— Лучше бы вы его увели, — сказал Филипп собаке. Кобель вздохнул и шумно потянул носом, вдыхая кухонный чад из форточки. В животе Филиппа заурчало.
— Жрать хочешь? — сочувственно спросил он. — Я тоже…
* * *…Жареное сало капает на угли, и от них поднимается едкий дымок. Янка сидит над костром на корточках, осторожно поворачивает прутики. Она старается держаться с наветренной стороны; иногда ветер вдруг меняется, и она отскакивает в сторону, будто дым ядовит. Филипп тоже так делает, но бабушка все равно недавно сказала, что от его одежды странно пахнет. Теперь он старается вообще не подходить к костру. Он сидит прямо на песке, поджав по-турецки ноги, почесывая большого серого пса в неопрятных клочьях недолинявшей шерсти. Филипп думает о выбранной вчера наугад книжке с папиной полки. Ему не нравится то, что он в ней прочел.
Голодный Мальчик, скособочившись от напряжения, ковыряет обломком халцедона белую трубочку размером с палец. Камень обколот мелкими раковинками, точь-в-точь как резцы на картинках про первобытных людей. Ольга дышит Голодному Мальчику в ухо, не сводя глаз с его рук.
Голодный Мальчик откладывает резец и дует на трубочку. Белым облачком взлетает мелкая известковая пыль.
— Ух ты, четко! — кричит Ольга. Янка забывает про сало и бросается смотреть.
Голодный Мальчик зажимает трубочку пальцами с торцов, чтобы лучше было видно. На белой поверхности темнеет тонкий рисунок — там есть и вороны, и собаки, и человечки, а вокруг — узор. С одного конца резьба яркая и подробная, но чем ближе к середине, тем она грубее. Голодный Мальчик еще не закончил.