С ключом на шее (СИ)
— Это называется «шантаж», — говорит он. — Я в детективах читал.
Кровь бросается Яне в лицо. Она тоже читала детективы, только не сообразила сразу, что ее выдумка — это оно и есть. Шантаж. Но в книгах просто шантажа не бывает. Только — подлый шантаж. Гнусный шантажист. Трусливый мерзавец. Потом Яна вспоминает, что сделала вчера, и ей становится все равно. Ей некуда становиться хуже.
— Я могу сама, если не хотите, — говорит она.
— Чего это не хотим? Ты четко все придумала! — отвечает Ольга, но Филька качает головой.
— В детективах шантажистов все время убивают, — тихо говорит он. — И свидетелей всяких. Я имею в виду — он же нас может убить, если узнает. Ну то есть совсем. По-настоящему.
Ольга вскидывает голову:
— Пусть поймает сначала! А потом — откуда он узнает, что это мы?
…Втроем они смотрят на чистый тетрадный листок в клеточку и красный карандаш. Филька снова мнет и терзает плетеную рыбку, пропуская сквозь пальцы упругие спиральки хвоста, но Ольга этого не замечает. Белый лист перед ними — как дверь, которую лучше бы не открывать. Карандаш — ключ. Яна запускает пальцы в волосы, ерошит их, потом тихо говорит:
— Давай ты, Оль, у тебя почерк красивый.
Кивнув, Ольга слюнявит карандаш и пишет большими печатными буквами: «Мы знаем, что вы…» Буквы получаются ровные и аккуратные, как будто писал взрослый. На палочке от «ы» карандаш высыхает, линия становится бледной, и Оля надавливает сильнее. Толстый кончик карандаша сминает тетрадный листок, и Яна перестает дышать. Оля еще раз облизывает карандаш, и ее высунутый от напряжения язык становится малиново-красным.
«Мы знаем, что вы убиваете детей. Если вы не перестанете — мы все расскажем», — выводит она и передает листок Фильке. Тот складывает его вчетверо; дрожащие пальцы оставляют на бумаге пятна. Филька собирается положить записку в карман, но в последний момент передумывает и впихивает ее Яне. Тетрадный лист уже стал влажным и мятым, каким-то стыдным. По нему сразу видно, что затея их — дурацкая. «Фигня какая-то», — хочет сказать Яна. Вместо этого она выдавливает:
— А вдруг это не он?
— Как это — не он? — удивляется Ольга и вынимает записку из ее руки. Снова слюнявит карандаш — на этот раз синий — и подписывает все теми же красивыми буквами, только маленькими: «Секретно. Лично в руки». Язык у нее теперь пурпурный, как у змей горыныча в детсадовской книжке.
* * *— Доела? — ледяным голосом спрашивает теть Света. — Иди отсюда.
Яна хватает свою тарелку и несет к раковине. Черная туча по-прежнему висит над столом, и это — первый глухой рокот. Вулкан набирает силу. Яна, как автомат, открывает воду.
— Я кому сказала — выметайся отсюда. Не мозоль глаза.
Папа шуршит газетой и, не глядя, подвигает к себе сигареты и спички. Яна быстро, но бесшумно, чтоб ни в коем случае не грохнуло, опускает намыленную тарелку и выскальзывает из кухни.
В большой комнате она застывает перед книжными полками — все либо скучное, либо прочитанное много раз. Подумав с минуту, она выхватывает сборник рассказов О'Генри и забирается с ногами на подоконник большого, почти во всю стену окна, выходящего на север. Сквозь щели сквозит так, что ноги мгновенно застывают. Но выступающее из стены окно отделено от комнаты плотными портьерами и тюлем, и, сидя здесь, Яна не попадется случайно на глаза: ее заметят, только если будут нарочно искать.
Прижав книгу к коленям, Яна смотрит в окно. Дождь яростно черкает по стеклу, оставляя тонкие, почти горизонтальные линии. Записка, предназначенная убийце, жжет карман. Они так и не отнесли ее — слишком далеко идти в такую погоду — и Яна зачем-то забрала ее домой. Не оставила в куртке. Переложила в домашние штаны так, чтобы уголок торчал из кармана, подписанной стороной наружу.
Иногда порывы ветра так сильны, что отдергивают дождь, как занавеску, и тогда на секунду становятся видны сопки и свинцовые пятна озер. Яна думает о Голодном Мальчике — каково ему сейчас. Наверное, замерз и промок. С минуту Яна размышляет, что бы делала на его месте. Наверное, попыталась бы укрыться в стланике, забилась в корни под самым большим и густым кустом. Там даже в дождь почти сухо… Штормовые порывы рвут дождевую завесу в клочья, и несколько мгновений видно даже белую полосу взбесившегося прибоя. За ней, за границей мира — серая клубящаяся пустота. Может, Голодный Мальчик сейчас прячется в ней. Может, он живет там и оттуда приходит, чтобы поиграть с ними. Чтобы поесть.
Яна понимает, что должна ненавидеть его, но у нее не получается. Она сжимает кулаки, стискивает зубы и щурит глаза. Твердит беззвучным шепотом: «Он съел маму. Он съел маму. Это все из-за него». Она старается изо всех сил, но ничего не получается. Ей просто хочется никогда больше не приходить на Коги и не разговаривать о нем. Даже не вспоминать. Ненависть не приходит. Яна не чувствует даже страха.
У нее вообще плохо получается чувствовать то, что она должна.
Ветер свистит сквозь щель так, что больно ушам, и Яна вспоминает прошлую зиму.
* * *…Она просыпается за десять минут до будильника от дребезжания окон и пронзительного воя. Из коридора сквозь застекленную дверь падает полоска света — папа с теть Светой уже встали. Яна чует табачный дым и запах жареной колбасы, но не торопится вылезать из-под одеяла. В животе порхает сладкое предчувствие. Она лежит в теплом коконе темноты и слушает, как буран яростно колотит в окна кулаками, пока будильник не начинает сварливо перекрикивать дикие вопли ветра.
Радио на кухне бормочет тихо и неразборчиво; слова теряются за шорохом папиной газеты, постукиванием вилок и завыванием ветра. Лизка отхлебывает свой слабенький чай с таким противным звуком, будто вода уходит из ванной. Хочется отвесить ей подзатыльник. Яна подхватывает яичницу, как перышко, и глотает, не жуя, чтобы не упустить ни слова, но все равно вздрагивает, когда бодрый бубнеж диктора вдруг прерывается другим голосом, четким и близким. «Внимание. В связи с погодными условиями занятия в школе отменяются для учеников с первого (Яна перестает дышать) по пятый класс».
Ей хочется завизжать от восторга, но вместо этого она только склоняется над тарелкой, пряча лицо.
— Ну слава богу, хоть Лизку в сад не тащить, — говорит папа.
— Проследи, чтобы она доела, — говорит теть Света. — И разучи этот дополнительный гавот, который тебе Ирина Николаевна задала, раз тебе делать нечего.
Яна кивает.
— Про уроки на завтра не забудь, — напоминает папа. Смотрит на часы. — Давай собираться, лучше выйти пораньше, — он кивает на окно, наполовину заваленное снегом. Теть Света поводит плечом и идет краситься; папа уходит следом, складывая на ходу недочитанную газету.
Яна едва не подпрыгивает от нетерпения. «Ешь давай», — говорит она Лизке, чтобы не выдать себя, и начинает собирать со стола посуду, но тут же останавливается, сбитая с толку теть Светиной тарелкой. На ней лежат остатки яичницы, и совершенно невозможно угадать, будет она доедать или нет. Лизка с противным звуком возит вилкой по тарелке; с тех пор, как родители вышли из кухни, она не донесла до рта ни кусочка. Яна топчется у стола; минуты проходят, а решения так и нет. Отчаяние уже почти захлестывает ее, когда из коридора доносятся быстрые шаги; Яна улавливает облачко духов, а потом почти сразу слышит, как вжикают молнии на сапогах. Ослабев от облегчения, Яна тихо опускается на табуретку.
Услышав, как захлопнулась дверь, она машинально бросает Лизке: «Ешь давай», — и бежит в большую комнату. На тумбочке у папиной кровати книги нет. Нет и на его столе… Яна разочарованно думает, что он взял ее на работу, но тут догадывается заглянуть в туалет. И вот она: темно-красная, уже потертая. «Отель у погибшего альпиниста». Папа взял ее почитать позавчера; Яна видела, как он хохочет, мотая головой и вытирая проступившие слезы. Вот она, стоит на полу, прислоненная разворотом к стене. Яна жадно хватает ее, запоминает номер страницы и перелистывает к началу. Идет на кухню, уткнувшись в первые строчки.