С ключом на шее (СИ)
* * *Ольга рванула створки шкафчика и, рассыпая чайные пакетики и коробочки с заваркой, вытащила из дальнего угла бутылку коньяка. Плеснула прямо в кружку, постукивая горлышком о толстый, обведенный красной каемкой край. Выпила залпом, не чувствуя вкуса.
Коньяк обжег горло и улегся под ребрами нагретым на костре булыжником. Тихо всхлипнув, Ольга подошла к окну, вцепилась в подоконник дрожащими руками, прижалась к стеклу лбом. Снова всхлипнула, заметив собачью стаю. Вместе с ароматами ольхи и раздавленной ромашки в форточку проникал густой запах псины.
По улице уже ползли длинные и бледные, как нить из собачьей шерсти, летние сумерки. Вспомнилось, как мама подарила на день рожденья чудом добытую пачку невиданной, толстой и шершавой бумаги специально для акварели, коробку красок «Ленинград» в отдельных крошечных ванночках и несколько беличьих кисточек. Ольга, до тех пробавлявшаяся альбомами для школьников, бумага в которых пачкалась и скатывалась от малейшего прикосновения, уверенная, что акварель — чепуха для первоклашек (то ли дело масло!), — была потрясена. Она экономила эту бумагу, делила листы пополам и на четвертушки, делала наброски в альбоме, а то и вовсе в тетрадях, чтобы не испортить драгоценность, — а потом разом, за три вот таких длинных, невыносимо-размытых, прозрачных вечера израсходовала весь оставшийся запас, пытаясь перенести на бумагу то, что даже понять не могла…
Она стояла, прислонившись лбом к стеклу, но видела уже не сизую от дымки дорожку между домами, не сиреневые тени в палисаднике, не темный пурпур во внимательных, выжидающих собачьих глазах. Видела она свое лицо, белым пятном висящее в толще стекла, маслянисто-черные зрачки, заполнившие радужку; и видела нетерпеливую тень, проступающую сквозь ее отражение.
Ольга отшатнулась от окна и, нещадно сминая веки, с такой силой потерла глаза, что все поплыло и раздвоилось. Когда она наконец проморгалась, окно снова было прозрачным, и мир, лежавший за ним, выглядел обыденным до оскомины, до тоски, до воя.
Одна из собак подняла голову, пристально посмотрела на окно, — и Ольга готова была поклясться, что смотрит она в зеленоватую толщу стекла, на плавающее в ней отражение мальчика, которого не могло быть. Собака приподняла верхнюю губу, обнажив крупные желтоватые клыки, и Ольга почувствовала угрожающую вибрацию, утробный рык, такой низкий, что человеческое ухо не могло его уловить.
Ольга тихо отступила к столу, глотнула коньяка прямо из горлышка и быстро запихнула бутылку на место. Она уже заталкивала обратно рассыпанные чайные пакетики, когда на кухню бочком прокралась Полинка. Ольга почувствовала ее присутствие всей спиной — нежный жар, колючая беспомощная злость, огромные горячие ладони, сжимающие сердце. Не торопясь, она пристроила последний пакет — приблудную упаковку молотого кофе, — и обернулась.
Полинка на мгновение собралась, цепко взглянула Ольге в лицо — успокоилась? Орать не будет? Распахнула холодильник, уставилась в его недра, густо заросшие инеем. Цапнула кусок сыра.
— Аппетит перебьешь, — машинально сказала Ольга. — Небось еще и в кафешку после кино зашла, а ужинать кто будет?
— Потом, — отмахнулась Полина с набитым ртом. — А я в кафешке ту тетку, которая с утра приходила, видела. Какая-то она странная, да?
Ольга через силу пожала плечами.
— Кстати! — Полина швырнула огрызок сыра прямо на стол, опрометью бросилась в комнату и через несколько секунд вернулась с белым картонным прямоугольником в руке. — Вот, забыла отдать…
Ольга обалдело уставилась на визитку. Нигдеева Яна Александровна… Доцент кафедры этнографии… Ольга моргнула. Янка с визиткой? Янка — доцент?!
— А на вид чокнутая, да? — сказала Полина. — Сама старая, а строит из себя хипстершу…
— Кого?!
— Не важно. А что ей от тебя надо вообще?
Ольга покачала головой. В ушах нарастал размеренный звон; несколько кошмарных мгновений казалось, что этот безумный день, невыносимые разговоры, выпитый на голодный желудок коньяк доконали ее, и дело идет к инсульту. Сама старая, а строит из себя… Потом Полинка дернула носом и чуть склонила голову набок. Ольга одновременно осознала, откуда идет звук, и задохнулась от ужаса, поняв, что Полинка тоже слышит этот невозможный звон, давно оставшийся в прошлом.
— Беги в комнату, я ужином займусь, — быстро сказала она. Сказала громко, пытаясь заглушить нарастающий звук.
— Помочь? — спросила Полинка.
— Не мешать, — криво улыбнулась Ольга, и Полинка, тихо фыркнув, наконец вышла.
Ольга бросилась к окну. Жека шагал по улице, держа почерневший от грязи колокол за рукоятку, раструбом вверх, как держали его мусорщики двадцать, тридцать лет назад, а может, и раньше, когда ни Ольги, ни даже города О. не было на свете. Жека нес колокол торжественно, как факел, с гордостью римского императора, исполненный серьезности и осознания важности своего дела. Когда звон стал оглушительным, Ольга распахнула окно и залезла коленками на подоконник.
— Совсем сдурел? — заорала она, но Жека уже прекратил шествие, колокол смолк, и в наступившей тишине голос Ольги прозвучал дико и скрипуче, как вопль обезумевшей старухи.
— Привет, — улыбнулся Жека. — Вот, видишь? — он тряхнул колоколом, и Ольга почувствовала, как барабанные перепонки вдавливает прямо в мозг. — Мусорка приехала.
— Что за фигня? — спросила она гораздо громче, чем нужно. — Какая, к черту, мусорка, уже двадцать лет как баки стоят! Ты что, так с тех пор и ходишь?
— Ну не все время, — повел плечами Жека. — Я просто подумал — мало ли. Подумал — вдруг тебе что выкинуть надо.
Ольга отшатнулась. Увидела визитку, так и зажатую в пальцах.
— Ну что? — спросил Жека. — А то знаешь, он долго стоять не будет. Три минуты — и дальше поехал, расписание же, люди ждут. Так тебе надо выкинуть чего или как?
Он топтался под окном, доброжелательный и спокойный; горбатый нос багрово светился в жемчужной пелене мороси, маленькие глазки в светлых ресницах моргали и щурились, будто Жека терпеливо смотрел вдаль. Он готов был ждать, но не очень долго. Ровно столько, сколько положено.
Ольга снова посмотрела на визитку и до боли закусила губу.
* * *— Мааам! В дверь звонят, не слышишь, что ли?
Она слышала. Звонки один за другим ввинчивались в уши — неторопливые, уверенные, настойчивые, ритмичные, как звон мусорного колокола. Полинка тенью выскользнула в коридор, тревожно уставилась на Ольгу, замершую в проеме кухни.
— Может, из больницы? — тихо спросила она. — У тебя телефон отключен, что ли?
Ольга привалилась плечом к косяку, сложила руки на груди и прикрыла глаза. Рано или поздно тому, кто стоит за дверью, придется уйти. Не станет же он давить на кнопку всю ночь.
— Мам, ты открывать не будешь, что ли, так и будешь стоять? — спросила Полинка, и в ее возмущенном голоске послышался испуг. Ольга молча покачала головой. — Кто там? — совсем тихо спросила Полинка, и Ольга дернула плечом. Звонки продолжались. Все такие же равномерные и уверенные. Как будто робот звонит. Как будто не человек… Ольга взглянула на дочь. В полутемном коридоре глаза Полинки казались топазовыми. Как бледно-голубые кристаллы на цветной вклейке в книге, которую показывала Янка. Восемь из десяти по шкале твердости. Почему она это знает? Зачем она это помнит?!
— Иди в комнату, — шепнула Ольга, и Полинка отчаянно замотала головой. Ольга представила, как широко улыбается Голодный Мальчик, снова и снова нажимая на кнопку. Он может делать так сутками. Годами. Вечно. Время разрушит звонок, съест Ольгу и Полинку, но Голодный Мальчик будет звонить в дверь…
Звонок. Десять, пятнадцать, двадцать ударов сердца, заходящегося в тишине, короткие присвисты резкого, поверхностного дыхания. Звонок. Зрачки Полинки становились все шире. Чернота поедала топазы. Поедала свет. Звонок. Полинка напряглась, сжимая кулаки, и Ольга с ужасом поняла, что дочка сейчас завизжит от ужаса, и будет визжать и визжать, пока дверь не рухнет, и латунные язычки замков будут торчать из ее торца, как золотые зубы из десен мертвеца, а потом войдет он, и Полинка замолчит навсегда. Превратится в молчуна.