Окончательное решение (ЛП)

– В этом нет ничего необычного.
– Полагаю, это было примерно в то время, когда ко мне переехала Алина, – говорю я. – Вроде бы, в последний раз я его видел как раз перед этим.
– Можешь описать Ральфа?
– Он... он... – делаю паузу и собираюсь с мыслями. – Это тот парнишка, которого я убил в Ираке. Мальчишка-боевик. Когда я его подстрелил, он направлялся к нашей базе.
– Я помню, ты уже рассказывал об этом, – говорит Марк. – Но отказался сообщить мне какие-либо подробности и никогда не упоминал о галлюцинациях. Почему Ральф?
– Просто это имя ему подходит, – пожимаю я плечами. По правде говоря, у меня нет лучшего ответа.
– Расскажи мне об этом иракском парне побольше.
– Я часто разговаривал сам с собой. Это всегда меня бесило. Потому что было признанием того, что я сумасшедший. Беседы с Ральфом – тоже безумие, но другого толка. В этом есть какой-то смысл?
– По крайней мере, я могу понять разницу, – соглашается Марк. – Можешь мне рассказать о настоящем Ральфе?
Марк настойчивый, надо отдать ему должное. Перехожу к подробному рассказу – с того мгновения, когда только увидел его в прицеле и до того момента, ровно через семьдесят пять секунд, когда спустил курок. К концу исповеди я рыдаю.
– Кто так поступает? – с трудом выдавливаю из себя слова. – Кто посылает туда своего ребенка? Это, мать твою, зона боевых действий. И он знал... я видел это по его глазам. Он знал, что умрёт. Что его или расстреляют, или он взорвёт себя сам. Кто-то просто отправил его умирать! Почему? Зачем кому-то это делать?
– Это война, Эван, – тихо говорит Марк. – Люди совершают на войне такое, что никогда бы не сделали при других обстоятельствах. Ты поступил так, как должен был, чтобы защитить свой отряд.
– Я их не защитил, – напоминаю я ему. – Они все умерли через пару месяцев.
Марк протягивает мне несколько салфеток из коробки, стоящей на краю стола, и мне требуется несколько минут, чтобы прийти в себя.
– Чёрт, обычно я так не делаю.
– Может, стоило бы, – Марк смотрит на меня. – Я рад видеть, Эван, что ты не сдерживаешь эмоции. Это совсем неплохо.
– Может быть, став таким чувствительным, мне удастся на этот раз удержать свою девушку.
– Алина так важна для тебя.
– Да. Ты её видел?
– Она была здесь, когда я приходил проведать тебя в первый раз, – говорит он. – Она показалась мне очень милой. И ясно видно, что сильно о тебе беспокоится.
– Алина мне очень нравится, и она, кажется, понимает меня. И даже зная, каким я могу быть, она всё равно поддерживает меня. И всё же, я ни в чём не уверен.
– Почему?
– Потому что я так же думал о Лиа.
– Это та женщина, с которой ты уехал из Чикаго, верно?
– Да.
– Что с ней случилось?
– Она меня бросила, – чувствую, как при воспоминании что-то сжимает грудь. – Я приехал домой – меня не было какое-то время, но Лиа не знала, где я был. И нашёл записку, в которой говорилось, что она ушла. Моя собака, блядь, из-за неё умерла, а она меня оставила.
– Ты никогда мне об этом не рассказывал.
– Это случилось прямо перед тем, как мы уехали, – делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Мне не хочется сообщать Марку много подробностей. – Она была... ну, в квартире, когда туда проник преступник. О́дин попытался её защитить и был застрелен.
– Надо же. Какая верная собака.
– Была.
– Обидный способ узнать из записки, что отношения закончились, – говорит Марк. – У тебя нет ни одного шанса поговорить об этом до того, как решение уже принято. Ты с тех пор разговаривал с ней?
– Нет. И не собираюсь. Я не могу возвратиться к этому и не хочу. Она приняла решение, и я его уважаю.
– Вполне справедливо.
– Просто мне не хочется как в прошлый раз испортить то, что у меня есть сейчас. Я совершил много ошибок, и никогда, собственно, не извинялся ни за одну из них. Мне было всё равно. Сейчас я не хочу быть таким.
– А чего ты вообще хочешь, Эван?
– Я хочу всё вернуть назад. Хочу забрать обратно всё то дерьмо, что сделал в своей жизни, и заставить его исчезнуть. Хочу начать всё сначала.
– Ты не можешь заставить всё исчезнуть, Эван, как будто ничего и не было. Ты должен понять, как жить с последствиями твоих поступков. Ты можешь на них учиться, чтобы убедиться, что они не повторятся, но у тебя не получится всё вернуть. Некоторые действия просто необратимы.
Марк наклоняется вперёд и кладёт ладонь на мою руку.
– Впрочем, ты всё ещё можешь начать сначала.
Марк заканчивает со своими бумагами и назначает время для следующей встречи со мной на завтра. Как только он уходит, из тени у стены выходит фигура. Я смотрю, как Ральф приближается к краю моей кровати.
У него другое выражение лица. Когда я видел его раньше, он всегда выглядел грустным или злым. На этот раз он выглядит... гордым.
– Знаешь, а ты изменился, – говорит он.
– Правда?
– Ты сам разве не видишь? – он садится на стул и начинает крутиться из стороны в сторону. Сейчас он больше похож на ребёнка, чем когда-либо раньше.
– Возможно, – комкаю одну из использованных салфеток, сжимая её в кулаке. – Если я откажусь от этой части меня, то… что останется?
– Кое-что получше.
Пока мы беседуем, я смотрю на него и замечаю, что он становится всё более и более прозрачным.
– Думаю, я с тобой закончил, – говорит Ральф, встаёт и идёт к окну.
– Так что, это всё? – спрашиваю я. – Ты просто возьмёшь и исчезнешь?
– Я тебе больше не нужен.
– Зачем ты с самого начала здесь появился?
Он улыбается и медленно качает головой.
– Ты потерял то, что должен был потерять. Вопрос в том, что ты получил?
***
Персонал больницы удивлён тому, как быстро я иду на поправку. Физиотерапия – та ещё сука, но я привык доводить тело до крайних пределов его возможностей. Немного похоже, будто я снова прохожу основной курс боевой подготовки, и это, для разнообразия, возвращает некоторые приятные воспоминания.
Психические заморочки остались, но, скажем так, сейчас они немного другого толка.
Я всё ещё не могу вспомнить тот момент, когда в меня стреляли. Более ранние воспоминания того дня довольно чёткие, но отрезок времени, берущий начало от игры с Мейси и до моего пробуждения в больнице, остаётся для меня абсолютным вакуумом, за исключением короткого проблеска, когда я увидел в том переулке пустой взгляд мёртвого Дона.
Марк Дункан продолжает считать всё это чудом.
– Так что? – спрашиваю я его. – Может, меня следовало продырявить много лет назад?
– Нет, Эван, определённо нет. Не хочу, чтобы кто-то подумал, что такого рода травма может быть каким-то образом полезна. На самом деле, когда дело касается ранения в голову, это, наверное, самая необычная и непонятная на свете вещь. Твои шансы выжить составляли один случай на миллион, даже меньше. Могут возникнуть другие проблемы, которые еще не проявились. И мне не хочется, чтобы ты решил, раз тебе сейчас лучше, значит, твоя работа закончилась. Ты можешь в данный момент чувствовать себя спокойнее, и это хорошо, но это не означает, что ты внезапно вылечился. ПТСР просто так не исчезает.
– Но всё сейчас кажется другим, – говорю я ему, чувствуя, будто иду по канату. Я хочу, чтобы он понял, но не могу раскрыть то, что мне приходилось делать в моей жизни. – Всякая... жажда насилия в моей голове... не могу сказать, что пропала, но я чувствую желание, чтобы всё стало иначе.
– Эван, пуля фактически сделала тебе лоботомию, – скрещивает руки на груди Марк. – Ты понимаешь, как мало людей смогли пережить подобное?
– Финеас Гейдж29, – подсказываю я.
– Неплохое сравнение, – кивает Марк. – В него не стреляли, хотя у него в голове был железный прут. И это сделало его более жестоким и непредсказуемым.
– Но у меня всё наоборот. Я не чувствую агрессии.
– Мозг – это такая загадочная вещь. Мы ещё многого о нём не знаем. Известно, что он обладает замечательным свойством самовосстановления. Для замены поврежденных нейронных путей создаются новые. Даже состояние Гейджа со временем значительно улучшилось, и это при том уровне знаний, которые существовали двести лет назад.