Ушли, чтобы остаться

– Кто?
Стучали во входную дверь. Пришлось вставать, пройти босым по половицам.
На пороге стоял явившийся из сна Егорычев.
– Отец спит? Коль храпака дает – не буди и сам топор дай: позарез нужен, без него как без рук.
Окончательно проснувшись, мальчишка уже более внимательно, нежели вчера, рассматривал заселившего соседний дом. Гошка смотрел на Егорычева, а тот на мальчишку.
– Так дашь иль нет топор?
Топор вместе с ящиком, в котором хранились плоскогубцы, гвозди, ручная пила, стоял за кадушкой. Гошка протянул требуемое и похвастался осведомленностью:
– А ваш дом который год стоял заколоченный, прошлой осенью, когда страшный шторм был, волны чуть до него не дошли, ветер стал крышу срывать. Как поутихло, я с пацанами на крышу взобрались и чуть шеи не свернули – стропила-то подгнили.
– Куда взрослые смотрели? Отчего ремня не дали? Из-за вас дожди в дом проникли, пол сгнил. И так крыша на честном слове держалась, а вы… Драть некому, я бы уж… – Егорычев не договорил, обернулся на шаги вошедшей хозяйки. При виде незваного гостя ее лицо стало белым, глаза округлились.
Егорычев исподлобья сверлил женщину тяжелым взглядом.
– Я, это самое, за топором пришел, надо кой-чего починить, без топора как без рук, дом в полный упадок пришел…
Мать продолжала молчать, крепко держась за косяк, чтобы не упасть – пальцы казались неживыми, как и она сама.
Егорычев продолжал:
– Стропила подчистую сгнили – может, червь уел, половицы разошлись, стали почти трухой. Главное, крыша прохудилась, работы непочатый край, без инструмента не приступать к ремонту…
Егорычев шагнул к выходу. Мать не сразу уступила дорогу – ноги точно приросли к полу. Когда же сосед вышел, некоторое время не шелохнулась. Лишь когда во дворе пропела калитка, бросилась к сыну, прижала его к груди, точно опасалась, что с Гошкой случится нечто непоправимое, надо его спасать.
– Ты чего, мам? – испугался мальчишка.
Мать была не в силах произнести ни слова, наконец выговорила:
– Я за тебя в школу пойду? Марш умываться и завтракать! До звонка десять минут! Горе мне с тобой! Придет отец – уж нажалуюсь!
Что дальше говорила мать, Гошка не слушал. Плеснул в лицо пару горстей воды, залпом осушил кружку молока, зажал в зубах ломоть хлеба с сыром, схватил портфель и был таков.
2
На большой перемене, прячась с мальчишками от учителей в уборной, Гошка спросил:
– В войну с нами воевали не только немцы, а и полицаи из русских, кто прислуживал врагам. Отчего их так звали? Полицейские ведь были при царе.
Мальчишки пожали плечами – ответа не было, лишь Данька Чижов, успевший прочитать чуть ли не все книги в школьной библиотеке, знающий больше иных молодых учительниц, сказал:
– И в войну были полицейские.
Данька, как и Гоша, не курил – попробовал разок, но стало тошно, в курилку приходил за компанию. Данька сплюнул, добавил:
– Царские ходили с дубинками, чтоб демонстрантов бить, а фашистские с оружием: немецкие холуи были пострашнее царских.
– Он не похож на фашиста, – отметил Гоша, вокруг не поняли:
– Ты про кого?
– Говори яснее.
– Он с собакой пришел. Пес – чистый волк, заглянул за забор, а он ка-ак кинется – не был бы привязан – разорвал.
Мальчишки уставились на одноклассника, и Гоша, радуясь вниманию, продолжил:
– В тюрьме сидел, теперь выпустили. На вражину не похож, – заявил Данька. – Человек как человек.
– Написано должно быть «полицай»? С войны больше двадцати лет прошло, за эти годы мог снова стать честным.
Все уставились на самого сведущего, и Данька изрек:
– Мог, двадцать лет – срок немалый.
3
Мальчишки сидели за забором, опасаясь подойти к заброшенному, прежде ничейному, а с недавних пор заселенному дому с прохудившейся крышей, разбитыми в окнах стеклами. Причин для осторожности было много, и первая – пес с подпалиной на боку, недобро урчащий, показывающий клыки. Собака была привязана у крыльца и рычанием предупреждала, что схватит мертвой хваткой любого, кто посмеет ступить на охраняемую территорию.
 
Пес осознал, что незваные гости за штакетником не переступят границу, не войдут на территорию, перестал рычать, лег у стены с обвалившейся штукатуркой, с почерневшими от времени планками, отчего стена походила на скелет.
– Чистый зверь! – оценил пса Сережка Гордеев, добавил: – Такой схватит – не вырвешься, запросто прокусит руку и ногу, сделает инвалидом.
– Испугались? – съехидничал Гошка. – Слабо подойти? – расхрабрился и перелез через забор, ступил на заросший сорняками соседский двор. Постарался скрыть возникшую в коленках дрожь, что удалось с трудом, двинулся к выглядевшему жалким дому-пятистенку.
Удивленная невиданной дерзостью собака ощетинилась, показала два клыка. Возвращаться, тем более убегать без оглядки, Гоша не мог, иначе навечно прослыл бы в глазах ровесников трусом, и продолжал передвигать ноги.
Собака уже зловеще прорычала. Гошка хотел произнести что-то ласковое, чтоб пес не считал его врагом, но голос пропал, к тому же не успел – пес оттолкнулся от земли. Собака, точно обрела крылья, взлетела и… опустилась бы на мальчишку, но ее перехватил Егорычев. Схватил за загривок, другой рукой сильно и, видно, больно, ударил кулаком в бок, затем обернулся к Гошке:
– Жить надоело? Загрыз бы и не подавился, а мне потом под суд идти? – Егорычев осекся, узнав в насмерть перепуганном мальчишке сына соседей. – Молись, что сдержал Кабысдоха, иначе уже не дышал!
В руках Егорычева пес стал иным, нежели пару минут назад – зрачки испуганно забегали, хвост поджался. Собака смотрела виновато, собралась лизнуть хозяина в руку, демонстрируя любовь, но Егорычев сильно потряс, затем пнул сапогом в бок, отчего Кабысдох по-щенячьи взвизгнул. Ничего не говоря, не глядя на оцепеневшего мальчишку, Егорычев увел пса, привязал у крыльца и скрылся в доме.
С трудом простившись со страхом, Гошка вернулся к друзьям. Когда отдышался, пришел в себя, спросил:
– Ну, похож он на фашиста?
– Не! – в один голос ответили мальчишки. – Те были хуже зверей, а этот спас тебя, не позволил собаке разорвать.
4
Отец долго возился в прихожей, полез на чердак, вернулся недоуменным:
– Хорошо помню, что здесь топор оставил – словно сквозь землю, то есть пол, провалился. – Обернувшись к сыну, спросил: – Может, ты брал и забыл положить на место?
– У соседа топор, – признался Гошка. – Попросил одолжить, ну и услужил по-соседски.
Мать у плиты замерла. Отец кашлянул в кулак.
– Напраслину на него наговаривают, никто не здоровается и мимо проходят, будто он чужой.
– Он и есть чужой, – тихо ответила мать. – Был чужим и чужим остался. Думаешь, немцы насильно в полицию взяли? Добровольно, с большой охотой служил вражинам, как мог издевался над народом, стращал, что отправит в неметчину, отбирал последние харчи и одежду, сторожил арестованных – те просили воды, а он в ответ смеялся. За верную службу медаль получил – хвастался ею.
– Ничем и никогда не искупит вины, – добавил отец и еще что-то хотел сказать, но не успел – за дверью послышался голос:
– Вылазь, паскуда! Нашел моду убегать! Узнаешь, как не подчиняться!
Захлебины вышли из дому и увидели соседа, сидящего на корточках у крыльца.
– За своей псиной пришел – снова посмела убежать, будто у вас медом намазано, – объяснил Егорычев, не глядя на соседей. – Насилу нашел. – Заглянул под крыльцо, позвал: – вылазь! Иль прикажешь упрашивать?
Потянулся рукой под крыльцо, не дотянулся до собаки, хотел выругаться, но смолчал, сделал еще одну попытку достать Кабысдоха.
 
– Узнаешь у меня, как удирать!
Оказавшись в руках хозяина, пес затравленно смотрел на Егорычева.
– Прощения прошу, что пришлось побеспокоить. Благодарствую, что приказ подписали и моя анкета не испугала. Только бригада к себе ни в какую не берет и говорить со мной отказываются, будто я чумной, вы поставьте их на место, – последние слова Егорычев произнес, уже приближаясь к калитке.