Жуткие снимки
Она зашла в парадную. Сколько ни моют – даже пароочистителем проходили, когда появились «богатые» квартиры и «хостел» на четвертом, – все равно смердит раскольниковской нищетой. Архитектор строил-строил эту свою поэму, старался; и конечно, бедный, даже представить не мог, что с его домом сделают конвульсии истории и родное простонародье. По истертым и избитым – узбеки во время ремонта в богатейской квартире сбрасывали чугунные батареи прямо так, с грохотом по мрамору – ступеням дошагала к себе на третий, стараясь не наступать на сколы, выбоины и трещины, будто это правда раны в живом теле. Перед облезлой двустворчатой, осевшей дверью уж было достала ключ – раздался звонок. Она вытащила телефон – о! Хм, ладно:
– Але?
– Але, Малыша? – обрадовался любящий хриповатый голос. – Да где ж ты пропадала? Я аж танцевать готов, что тебя наконец камеры увидели! Поднимись на немножко, дело есть!
– Ок, иду, – Мурка сунула телефон в карман и стала подниматься на четвертый. Там располагался «хостел». Как бы «хостел». Вместо китайцев и москвичей с чемоданами туда поднимались шмыговатые или вальяжные дядечки налегке. Дядечки-то знали, что на четвертом этаже вовсе и не хостел. А уютное, дорогое, грамотно охраняемое «заведение». В петербуржском стиле, ага. На бледно-кремовых стенах комнат-номеров там висели большие, на А3, прекрасные и отвратительно притягательные рисунки в шикарных позолоченных рамах. Великолепно выполненные ею, Муркой, в стиле ар-нуво. Некоторые из них Мурка рисовала прямо в номерах. С натуры, да. А некоторые – дома по ночам, насмотревшись японских мультиков до тошноты. Или срисовывая нужные композиции со стоп-кадров элитной порнушки. Ну и что. Деньги-деньги-деньги. Money-money-money. И не стыдно нисколечко вообще: ведь вот – рюкзачок, вот – курточка, вот – кроссовочки, вот – деньги на еду. И заразы ж такие деньги эти – так быстро кончаются!
Тяжелая, многослойно-металлическая дверь «хостела» радушно отворилась ей навстречу:
– Малыша! Привет, золотко! – Администратор Митя, шестидесятилетний, худенький, похожий на енота, в черно-белой полосатой жилетке, сиял ей навстречу черными бусинками глаз за прямоугольничками очков и дружески растопыривал лапки с черным маникюром: – Входи скорей. Кофе будешь?
– Буду. – От хрупких Митиных объятий смешно уворачиваться. Для нее он добрый, как фея-крестная. И пахнет клубничными зефирками в шоколаде. – Привет. У тебя бантик новый? Класс. Тебе идет.
– Мой лиловенький. – Митя нежно прикоснулся к галстуку-бабочке, покосился в зеркало: – Правда одобряешь?
– Точный оттенок, – кивнула она. – Цвет счастливого либидо.
Довольный Митя еще потрогал бабочку и повел Мурку по запутанному коридору мимо зеркал и закрытых дверей. Одна была открыта – в номере со среднеазиатской истовостью возилась уборщица Ноза, похожая на жука в своем вечном зеленом с люрексом платке. Гостей тут ждали не раньше семи, и пока было пусто, свежо и тихо, лишь в подсобке жужжала стиралка.
– Только что доставка приезжала, – сказал Митя. – И пирожные – у-у-у! Будешь?
– Фисташковое есть? – Мурка сняла рюкзак, входя за Митей на сияющую чистотой кухню.
Там громоздились коробки и коробочки с угощением для гостей, на подоконнике грудой сохли вымытые, сверкающие на солнце металлические подносы, в сушилке сиял хрусталь. Пахло кондитерской.
– Есть. – Митя зарядил гейзер пахучим кофе, поставил на плиту; распихал коробки по углам и в холодильник, выложил на блюдечко и поставил перед ней пирожное: – На здоровье, ласточка!
– Спасибо, – Мурка наклонилась и вдохнула ванильный нежный запах: – Ой, Митя, какое спасибо!!
– Устала моя Малыша. – Митя налил ей кофе в розовую чашечку, потом – себе, сел напротив: – Ну, как школа?
– Норм. Почти что финиш. Скоро последний звонок.
– Ой. Ты ведь не будешь наряжаться в как бы старинную школьную форму? Ну, белый передничек, коричневое платьице? – встревожился Митя.
– Хотела попросить у вас из костюмерной напрокат, – мрачно сказала Мурка, доедая пирожное.
Митя, ахнув, откинулся на спинку стула и, сообразив, рассмеялся:
– Ах ты негодяйка!
– Митя, а ведь, наверно, все эти псевдодевственницы, когда такое платьице с передничком напяливают, прекрасно понимают, что делают, а?
Митя сделал вид, что разглядывает глазурь на своем ореховом коржике. Мурка все равно продолжила:
– И знают, о чем думают парнишки и взрослые дядьки, когда видят эти кружевные фартучки, жирные коленки над белыми гольфиками, бантик на попочке. Хентай не я одна изучаю.
– Ну, простонародью так проще искать друг друга для своих примитивных утех. Бог с ними. В конце концов мы тоже в этом бизнесе. А ты, детка, стала зла и цинична.
– Я? Да я – пушистый наивный утенок… Глянь-ка, вот он, цинизм как есть. – Она зашла в инсту и быстро нашла профиль одноклассницы, а там ее фотку топлес: тонкое предплечье чуть прикрывает соски крупной груди, накрашенные губки сложены уточкой, глаза сальные, прищуренные – и подпись: «Твоя 11-классница». – Смотри, какая половозрелая. Кариной зовут.
– Девственница?
– Вроде как снова – да. Мать ей починку оплатила.
– А номерочек дашь? – Митя изучал Каринкины фотки, на которых она или разными, порой акробатическими способами обнимала гигантского плюшевого медведя, или поливала газировкой белые трусы на себе, или с видом примерной отличницы читала «Пятьдесят оттенков». – Наш скаут ей позвонит. Экая гормональная озорница, надо брать… Ну и товарный вид свеженький, миленький. Дорого уйдет. Мы как раз топ-менеджеров из Челябинска ожидаем на той неделе.
– Да пожалуйста. Сейчас перешлю… Вот. Все равно она…
– Что?
– Да не проживет долго.
– …В смысле?
– Не знаю. У нее лицо кукольное. Какой-то резиновый труп, а не девчонка. Противно, как будто на дохлятину смотришь.
Митя поежился:
– Малыша, ты шутишь?
– Не знаю. Так, мерещится… Я иногда вижу в лицах у стариков что-то такое… Как будто у них уже последний билет на руках. Вот и Каринка… Ее не жалко. В ней будто души нет, одна биология. Дур вообще не жалко. Ну и тех, кто только самки и больше ничего. Не жалко, нет. И этих твоих… ну, сотрудниц – не жалко.
– Юность их жалко, – философски загрустил Митя. – Ну да ладно, каждый себе свое выбирает. Кто – грязь, кто – князь… Человек всегда сам решает, сам – внутри, и даже не умом, а потрошками, сколько ему, человечку, цена. Субъект он или объект. Очень рано решает, я заметил. Вот как эта – ага, Карина – сразу объект. Сама ни к чему не способна. Но красотка… А еще есть такие подружки?
– Митя, у меня нет таких подружек. И вообще у нас в классе только две такие озабоченные дурочки. Каринка и еще одна, прыщи как боеголовки, все парнишек лапает. Но та совсем тупая, вымя до пупа и ноги короткие. Не девчонка, а… Пылкий бекон. Кружевной передничек ей мать такая же тупая уже сшила. И коричневое платьице с манжетами.
– Неприятно, – повел плечиками Митя. – Дешман. Моветон. Нам не годится, мы ж не на рабочей окраине… А остальные?
– Остальные – девочки как девочки, юбочки-блузочки, поступать хотят, Ремарка читают и Докинза, гормоны под контролем держат.
– Милая, – развеселился Митя, – приличие не исключает согласия! А?
– Митя, нормальных девок телефоны я тебе не дам, хоть они мне ни разу не подружки… У меня вообще подружек нет.
– Я заметил. А почему?
Мурка слегка растерялась. Потом сообразила:
– Ну, они остались в прежней школе, в прежней жизни. А тут… Не знаю. Некогда. Они – дети. Пустоголовые, веселые. Ни уму, ни сердцу. Ну их. – Митя смотрел так грустно, что она скорей заулыбалась: – Митя! Мой самый лучший друг – ты! Очень вкусное пирожное, спасибо. А чего ты меня пригласил? Есть заказы?
– Позавчера две твои картинки купили. Прям со стены сняли. И попросили еще две, чтоб с брюнеточками, в стиле Бакста. – Енотик Митя в картинках понимал хорошо, давным-давно закончил в Академии, куда Мурка хотела поступить, реставрационное отделение и долго работал в Эрмитаже реставратором.