Имитатор. Книга третья. Оправдание невиновных
– И часто вы кого-то приводите?
– Да не, – Лера опять отмахнулась. – Это мы просто договорились, а вообще-то за день так умотаешься, что только бы поспать уже. Даже в кино неохота. В клубы несколько раз ходила с Галькой из соседнего ларька, только не понравилось: шум, грохот, все скачут как бешеные, подходят, на танцпол тащат, а какой танцпол, когда до этого и так целый день на ногах?
– Тогда я тем более не понимаю, зачем вам было от Кащеева уходить?
Девушка с минуту подумала:
– Ну, первое дело, он работать не позволял – сиди дома, вари обед, наводи чистоту. Вроде и хорошо – в тепле и все такое. Только выматываешься хуже, чем на рынке. Потому что все время думаешь: так ли все сделала, не забыла ли чего. Если непорядок какой, он ведь… у-у-у… – она покрутила головой.
– Что, бил? – участливо подсказала Арина.
– Да нет, что вы. Бить не-пе-да-го-гич-но, – по слогам выговорила Лера. – Он же из меня человека делал. Воспитывал типа.
– Воспитывал? Типа нотации читал? – Арина невольно приноровилась к Лериной манере выражаться.
– По мелочам если – нотации, а так угол ставил.
– В угол? – переспросила, не веря, Арина и вдруг уточнила, сама не понимая, откуда, из каких книжек по психологии сексуальный перверсий это уточнение прыгнуло на язык. – Нагишом?
– Чего это нагишом? – фыркнула Лера. – В одежде. Но в угол! Ну как детей ставят, только не носом в стену, а наоборот. Вроде как я совсем недоразвитая. Стой, говорит, и думай над своим поведением. Стоишь, стоишь, в глазах уже мушки, колени подгибаются, а к стенке нельзя прислоняться – сразу велит еще два часа стоять.
– И часто он вас так вот – в угол ставил?
– Сперва каждый день, потому что я ж правда все не так делала. То полы плохо отмыты, то картошка недосолена, то ведро мусорное открыто… Ну вот варю я типа борщ, картошку чищу, морковку, лук. Они же не одновременно, да? И как чего почистишь, надо сразу крышку. А после этого руки с мылом и тогда уже резать, а потом морковку чистить, и опять. Но можно ведь крышку и открытой оставить, все равно же ее через пять минут открывать придется, правда?
– Логично.
– Да ну, логично! Сразу плюется, что я свинья, что рядом еда и помои, что… Он же грязи вообще не терпит, глаза останавливаются, как будто не в себе… а! – она опять махнула черно-оранжевыми ногтями.
– И сразу в угол? – догадалась Арина. – Или что?
– Прям! – Лера усмехнулась, помолчала, как будто прикидывая, стоит ли делиться подробностями. – Ведро на голову…
– Как – на голову? – опешила Арина.
– Ну вот так, – девушка показала. – Потом скривится весь, сплюнет и стоит глядит, пока все не уберу до крошечки. А уж после в ванную тащит. За шкирку, как кутенка нагадившего. И сам из душа поливает, душ на вытянутой руке держит, а сам подальше встанет, типа брезгует. Ну а если не мусор, а чего посерьезнее, тогда в подвал.
– В подвал? Зачем?
– Да тоже… подумать о своем поведении. Ну типа люди ж себя так не ведут, так что к ошейнику пристегнет и сиди там. Типа собачка провинившаяся. Или хрюшка в свинарнике.
Арина не верила своим ушам:
– И долго… сидеть?
– Да когда как. Когда час, когда до завтра. Потом придет, платье кинет – одевайся, иди делом займись, хватит бока отлеживать.
Лере воспитательные экзекуции Кащеева, похоже, не казались чем-то запредельным. Да как человек вообще может позволять такое с собой делать, с ужасом подумала Арина, но тут же одернула сама себя: не суди. Ты же не знаешь, какие у этой девушки были родители, может, в родном доме они друг друга вообще смертным боем лупили. Если, конечно, такой дом можно называть родным… впрочем, из домов, полных тепла и любви, девчонки не сбегают. Не пополняют собой когорты вокзальных, гм, обитательниц.
Сглотнув подступивший комок, Арина почти спокойно уточнила:
– Платье? Он что же, в подвале вас запирал прямо без ничего?
– Ну да, потому что одежду только люди носят, а люди так себя не ведут, люди все правильно должны делать, иначе они не люди. А! – воскликнула вдруг Лера. – Вы про нагишом спрашивали, потому что думаете, что он – сексуальный маньяк?
– Ну не то чтобы… но как-то это все странно…
– Не, – наморщив носик, она замотала головой, – он просто весь насквозь правильный, а никакой не маньяк. Он даже когда… ну… это самое… ну вы понимаете? – для бывшей вокзальной побродяжки, а ныне рыночной ларечницы Лера демонстрировала удивительную стеснительность. – Ну так никаких извращений, ничего вообще… такого. Ну как пишут или в кино даже показывают – ну там на полу или в ванной, или чтоб связывать или еще как-то эдак. Только в кровати, при выключенном свете, при задернутых шторах. Ляжет сверху, две минуты – и готово. Даже не запыхается.
Этот Кащеев – тот еще персонаж, бормотала Арина, размашисто шагая от кафешки, где угощала Леру пирожными и горячим шоколадом, к автобусной остановке. Вот только, осадила она сама себя, быть «тем еще персонажем» – не преступление. Ну взгляд у него тяжелый, а характер – и того хуже. И что? Почему Соня от супруга погуливала – в любом смысле этого слова – теперь понятно. От такого, пожалуй, загуляешь. Вот только тщательнее выбирать надо было – с кем «загуливать». Глядишь, и мальчик бы сейчас был жив.
Но зачем Кащеев к ней после съемок подошел? И зачем дожидался ее у следственного комитета?
И в дом пустил. Почему? Зачем? Чтобы поглядеть своим тяжелым взглядом?
* * *Мать Кащеева оказалась высокой сухопарой особой неопределенного возраста – желтоватая кожа туго обтягивала скулы и подбородок, вокруг плотно сжатых тонких губ ни одной морщинки – не то ей сорок, не то семьдесят, не то все сто пятьдесят, не поймешь. Правда, раз сыну ее за сорок, значит, матери уж точно в районе семидесяти. Но как сохранилась! Сохранилась, да. Сохранность мумии. Точно. Вот мумию-то она и напоминала. Хороша семейка: сын – доисторический ящер с ртутно-тяжелым взглядом, мать и вовсе мумия.
– Чего вам надо? – угрюмо буркнула мумия.
– Просто поговорить, – миролюбиво улыбнулась Арина.
– Чего там говорить, вот еще! Из газеты, что ли? – тонкие губы искривила не то презрительная, не то возмущенная гримаса. – Пошла вон!
– Вообще-то я следователь.
– И что теперь? В ножки вам кланяться? – удостоверение не произвело на мумию никакого впечатления. – Соньку, шалаву, упустили, а теперь давай заново разговоры разговаривать? Все, проехали, до свиданья.
Она попыталась закрыть дверь, но Арина уперлась в створку плечом:
– Вам все равно? Это же внук ваш все-таки…
– Да какой он мне внук! – сухое безвозрастное лицо исказилось гневной гримасой. – Сонька, шалава, нагуляла от кого-то, а нам ее отродье кормить и растить? Сдох и ладно, жалко только, что ее вместе с ее хахалем тоже не закатали. Тьфу!
– Зинаида Серафимовна, вы сына в честь своего отца назвали?
На сухом костлявом лице гнев сменился недоумением, почти оторопью. Как если бы женщина, к примеру, рубила дрова, а кряжистое полено вдруг заговорило с ней человеческим голосом – прямо из-под топора.
– Ну. Положено старшего сына в честь деда называть. И по святцам так выходило. Тебе зачем знать?
– Сейчас старые имена в моде, – объяснила Арина, – а сорок лет назад Серафим звучало не совсем обычно. Его в школе не дразнили?
– Да какое твое дело? Чего лезешь? Чего вам еще от нас надо? Чего засуетились?
Почему-то вдруг рассердившись, Арина сухо, сквозь зубы процедила:
– Приговор суда – еще не конец света. По вновь открывшимся обстоятельствам дело могут отправить на доследование.
– Какие еще обстоятельства? Имя, видите ли, ей не понравилось!
– Я просто делаю свою работу.
– Работа! У бабы работа – мужа и детей кормить да обстирывать. А ты ребенка бросила, с чужими мужиками шастаешь, в чужие окна заглядываешь, грязь высматриваешь. Свой дом в чистоте держи! – женщина дернула дверь посильнее, и та с грохотом захлопнулась.
Пожав плечами, Арина отправилась восвояси несолоно, как говорится в русских сказках, хлебавши.