Меж двух мундиров. Италоязычные подданные Австро-Венгерской империи на Первой мировой войне и в русс

Патриотическая грамотность также проводилась через национальную символику. Благодаря сбору средств, организованному среди самих пленных, из японского шелка был изготовлен «итальянский триколор с вырезанными на дубовой коре гербами шести ирредентистских провинций» [408]. На торжественном мероприятии, посвященном освящению флага, оркестр и хор пленных исполнили Королевский марш и гимн Гарибальди. Периодические лекции по итальянской истории и современности, конкурс на выбор «нашего гимна», сооружение надгробного памятника товарищам, умершим в Кирсанове, сделали возможным организацию повседневной жизни солдат в национальном смысле, обеспечив им патриотическую аккультуризацию. Заметки пленных, появившиеся в газете «La nostra fede», прочувствованные сообщения о патриотических обрядах, возрождение националистической риторики демонстрируют эффективность национальной педагогики в Кирсанове [409]. Основную работу по итальянизации в Кирсанове вела элита «настоящих итальянцев», при периодической поддержке сверху государственных институтов Италии и России, снизу, ирредентистской социальной сетью. Итальянские дипломаты в России радостно откликнулись на мероприятия, организованные в лагере; Чеккато передал туда средства от своего имени и от имени итальянской общины в России; Министерство иностранных дел приобрело подписку на десяток итальянских газет и журналов, а итальянские библиотеки организовали сбор и отправку сотен книг (545 экземпляров книги «Мои темницы» Сильвио Пеллико послал муниципалитет Милана в марте 1916 г.) [410].
Несмотря на воспитательные успехи, газета «La nostra fede» отметила сохранение разделительных линий внутри лагеря: «Теперь вредно, антипатриотично продолжать эти мелкие споры. Теперь мы уже не трентинцы, мы больше не с Адриатики, а только чисто итальянцы» [411]. Но несмотря на продолжающиеся усилия по итальянизации, многие солдаты продолжали больше придерживаться местных и региональных форм идентификации, формируя спонтанные землячества. В своих мемуарах Иджинио Дельмарко, из кайзеръегерского корпуса, подчеркнул, что в Кирсанове небольшая группа, к которой он принадлежал, «естественно, <…> в основном происходила из Фьямацци», то есть трентинской долины Валь-ди-Фьемме [412]. Расстояние между Адриатикой и Трентино ощущалось сильно и в Кирсанове: эти миры представлялись далекими, не сочетаемыми, в противовес риторике об «ирредентистских провинциях».
Примеров оказалось много. Даниэле Бернарди, жалуясь, что остался единственным трентинцем «среди триестинцев, истрийцев, словенцев и хорватов», относил своих италоязычных «кузенов» к представителям других национальностей Австро-Венгрии [413]. Изидоро Симонетти назвал триестинцев, живших в его бараке, ворами, которые ежедневно крали вещи у других несчастных: «раньше, когда мы жили с тирольцами, <…> никаких краж не было» [414].
Примечательно, что эти два главные компонента — Тренто и Триест — часто оставались далекими и после переброски солдат в Италию, даже в составе королевской армии. Трентинцы жаловались на комплекс неполноценности по отношению к триестинцам, которые казались более политически активными и влиятельными, а также более интегрированными в римские институциональные круги. Сам Чезари Баттисти был суров к Сальваторе Барцилаи из Триеста, назначенному министром ирредентных земель: по словам Баттисти, тот питал «настоящую фобию к народу Трентино», проявляя интерес только к Венеции-Джулии [415].
Напомним, что и до начала мировой войны отношения между политическими представителями Трентино и Адриатики были далеко не идиллическими. В начале XX в. молодой трентинец Дегаспери сильно конфликтовал с представителями студентов Побережья, которые настаивали на открытии итальянского университета в Австрии исключительно в Триесте и категорически протестовали против любого другого «итальянского» места (Тренто или Роверето). Будущий лидер итальянских католиков (уже с фамилией Де Гаспери) пренебрежительно назвал адриатических студентов «мореплавателями», сектантами, страдающими якобинством, неспособными по-настоящему представлять потребности австрийских итальянцев [416]. Нежелание джулианцев искать компромисс по университетскому вопросу привело Дегаспери к отказу от вхождения в группировку итальянских депутатов в Вене, которую он назвал «адриатической мафией» [417].
По замыслу Соннино, военная миссия должна была продолжить строгий и тщательный отбор тех, кто заслуживает «репатриации». Миссия, прибывшая в Россию только в августе 1916 г., оказалась вынужденной выполнять свои обязанности в большой спешке, чтобы воспользоваться несколькими месяцами, остававшимися до ледостава в порту Архангельска. Кроме того, число итальянских военнопленных тогда значительно увеличилось после наступления Брусилова, когда в июне русские прорвали австрийские позиции в Галиции. В августе захват Гориции итальянской армией подтолкнул к «выбору Италии» многих пленных, прежде колебавшихся. Если первоначальные планы предусматривали транспортировку около з тыс. пленных, то в октябре Бассиньяно полагал, что эта цифра удвоится [418].