Рубедо (СИ)
— Благодарю, — тем временем ответил Генрих и сжал протянутую ладонь.
Глаза графа Рогге превратились в оловянные блюдца. Дернувшись, он попытался высвободиться, но вскоре обмяк и только выцедил сквозь зубы короткое: с-сс…
— Я давно хотел узнать, — с приклеенной улыбкой заговорил Генрих, не разжимая пальцев, — как вам, министру Авьенского эвиденцбюро, по вкусу моя реформа в сухопутных войсках?
— Ваш-ше вы-ы… — засипел Рогге, тряся нижней челюстью, и нервно раздувая ноздри — в воздухе отчетливо потянуло паленым, и юная графиня в страхе закрылась ладонями.
— Вы в полной мере оценили новые ружья, заказанные по галларскому образцу? — продолжил Генрих. — На совете кабинета министров мы сообща составляли задание для инженеров. Уверен, вы отлично разбираетесь в калибрах и не смогли бы перепутать их.
— Ваше высочество! Я не понимаю… — граф теперь скулил. Ладонь, зажатая в тисках Спасителя, вздувалась волдырями, и как бы ни было противно — Марго не могла отвести взгляд. Запах паленой плоти разъедал ноздри, а голос Генриха звучал все сбивчивее:
— Но если вы одобрили реформу и прекрасно разбираетесь в калибровке ружей, то как в расчеты вкралась ошибка? Скажите, граф! Я хочу найти виновных! Вы слышите?!
— Да, ваше высочество! — простонал граф, корчась от боли. — Да…
Краем глаза Марго увидела, как охнула и осела на пол, лишившись чувств, юная графиня. Генрих разжал захват, и граф, подвывая, сунул руку подмышку.
— Удивительно, — кривя губы, заметил Генрих, натягивая перчатку на свои обожженные, истекающие сукровицей пальцы. — Вы продержались дольше, чем я предполагал. Сколько вам лет, граф?
— Девяносто четыре, ваше высочество, — из последних сил прохрипел Рогге.
— А выглядите на пятьдесят, — сухо произнес Генрих и, повернувшись к баронессе, неожиданно схватил ее пальцы своими, затянутыми в лайковую кожу — Марго вскрикнула от неожиданности, но боль не пришла, хотя от перчатки еще исходил жар.
— Ты обещала мне танец, помнишь? — спросил Генрих, заглядывая в ее лицо с какой-то ненасытной жадностью. — Когда-то давно, на авьенских улицах, — и, смягчившись, добавил: — Не бойся, тебе я не причиню вреда.
«Уже причинил, — хотела возразить Марго. — И ты сам, и вся династия Эттингенов».
Но в бальной зале грянула увертюра, к обморочной графине и обожженному старику бежали на помощь лакеи, а гости принялись поспешно покидать салоны.
— Один вальс, Маргарита, — нетерпеливо повторил Генрих.
— А если я не справлюсь? — рискнула спросить она. — Будет скандал…
— Скандал? — повторил кронпринц, улыбаясь. — Превосходно! Пришла пора взбаламутить наше стоялое болото!
Это было сродни сомнамбулизму: идти в волнующей близости от кронпринца, рука в руке, через толпу графов и герцогинь, министров и генералов, под прицелом тысяч пылающих глаз — изумленных, насмешливых, брезгливых, осуждающих, злых, — ощущать их, точно ожоги, и почти не боясь быть обожженной Спасителем. Толпа волновалась, как море, и, расступаясь, открывала путь к возвышению: две ступеньки, устланные алой дорожкой, вели к четырем бархатным креслам, в центре которых восседала императорская чета.
Сдерживая волнение, Марго довольно нелепо опустилась в реверансе, и услышала, как Генрих произнес:
— Ваши величества! Разрешите представить вам баронессу Маргариту фон Штейгер.
Марго рискнула поднять глаза и сразу же встретилась с ошеломленным взглядом кронпринцессы — та занимала кресло по левую руку от императора, правое же подле императрицы пустовало. Слегка привстав, Ревекка округлила рот, но кайзер подхватил ее под локоть и сдержанно произнес:
— Мое почтение, фрау.
Принцесса плюхнулась обратно, и ее лицо обиженно заалело. Марго отвела виноватый взгляд.
— Вы очень привлекательны, баронесса, — мелодично вывела императрица. Ее голос — сродни хрустальным подвескам на люстрах, а глаза — тревожные и темные, как зимняя ночь. Теперь, находясь от правителей Священной империи столь близко, Марго поразилась, как Генрих походит на мать — чертами лица, порывистыми манерами, всей статью, — и как отличается от грузного, обрюзгшего с возрастом, монументально-спокойного отца. С таким спокойствием Карл Фридрих подписывал указы о помиловании, и с тем же — казнил неугодных вроде Александра Зорева или старика-графа. Да и может ли огонь быть иным? За спиной монархов, свирепо приоткрыв заостренный клюв, пылала вечно голодная Холь-птица.
Марго задержала дыхание, когда Генрих развернул ее к себе — лицом к лицу, так близко, что ощущалось его терпкое от вина дыхание. В зрачках Спасителя пылали две крохотные свечи.
— Главный Авьенский вальс я должен исполнять либо с супругой, либо с матерью, — проговорил он, едва размыкая губы. — Но сегодня я станцую с тобой. Позволишь?
— Я обещала, ваше величество, — отозвалась Марго.
И тотчас вступил оркестр. Бальная зала дернулась и поплыла, заскользил под ногами натертый паркет. Марго охнула, цепляясь за кронпринца в попытке удержать убегающую реальность, и Генрих, привлекая ее к себе, шепнул на ухо:
— Считай, Маргит. Как в тот вечер, помнишь?
Она помнила и считала, а мимо летели лица: негодующее — Ревекки, каменное — кайзера, злое — императрицы. Марго зажмурилась, пытаясь отгородиться от мира и чувствовать лишь нагретую кожу перчатки в своей руке, но к спине липли чужие взгляды, за музыкой и шелестом юбок слышались осуждающие шепотки. Завтра весь свет будет судачить о неприличном инциденте, произошедшем с графом Рогге. О вдовствующей баронессе с сомнительной репутацией, которая на главном балу потеснила законную супругу Спасителя. Сама Ревекка — униженная и красная, с глазами, полными слез, — будет проклинать втершуюся в доверие славийку, которой принцесса так легкомысленно доверила главную тайну, и которая у всех на виду увела ее мужа. И что, если соглядатаи епископа проверят бокал с остатками «яда» и обнаружат в нем совершенно другое зелье? И если оно не навредит принцессе, то навредит самой Марго. Как Дьюла поступит с ней?
Озарение настигло вспышкой. Сбившись с такта, Марго запуталась в собственном подоле и неуклюже осела в руках Генриха. За его спиной пролетела танцующая пара: глаза незнакомой аристократки вспыхнули злым торжеством.
«Доплясалась? — оживился барон. — Помни, маленькая свинка, ты только игрушка в руках избалованного наследника. Он сломает тебя, как того несчастного старика, и выбросит за ненадобностью».
— Простите, ваше высочество, — с дрожью в голосе произнесла Марго. — Я так неловка… я опозорила вас… я…
Поднявшись на ватные ноги, одернула платье.
Перед глазами еще качался туман: в нем, разбрасывая огненные искры, вращались подсвечники и люстры; танцующие пары замедляли шаг, а кто-то и вовсе остановился, во все глаза пялясь на баронессу.
Это только в сказке бедная сиротка на первом же балу покоряет свет изяществом и красотой. Это только в сказке прекрасный принц женится на простушке. И совсем не в сказке за спиной монарха управляет тайная ложа, чьи участники носят одинаковые рубиновые кольца — какое было у епископа Дьюлы, на пальце у покойного барона и вот теперь еще одно — у графа Рогге, испытавшего на себе «благословение» Спасителя.
— Простите, — повторила Марго, отступая к выходу. — Мне пора… Мне, действительно…
Она замолчала, скользнув невидящим взглядом по зале — по пустым и изумленным лицам, по огненной птице, в чьих когтях обугливалась умирающая империя, — и после, повернувшись к собравшимся спиной, бросилась вон.
Ротбург.
Оркестранты еще играли, повинуясь невозмутимой дирижерской руке, но в зале установилась непривычная тишина. Танцующие пары застыли, очертив собою неровный овал, и теперь справа от Генриха оказалась косая рана дверного проема, а слева — их императорские величества. Лица матери и кронпринцессы одинаково пунцовели, зато в кайзере — ни кровинки, губы сжаты плотно, их не разглядеть под потускневшими усами: пружина, каждое утро запускающая механизм, износилась и лопнула, оставив вместо старика его чучельное подобие.