Там, где нас нет

– Я ученый, дорогуша. – Эд убрал пистолет в кобуру. – И обязан полагаться на разум, а не на чувства. Прежде чем приступать к делу, мы, ученые, предпочитаем хорошенько поразмыслить. По крайней мере, некоторые из нас.
– Что, если их взяли в заложники? В собственном доме? Что, если… если их убили?
– Думаю, это маловероятно, – покачал головой Эд.
– Маловероятно? А вдруг? Вдруг они там мертвые лежат?
– Присядьте, дорогуша. – Эд указал на второе кресло-качалку. – Постарайтесь успокоиться.
– На моих глазах только что застрелили человека. Не исключено, что Джеффи и Эмити тоже мертвы. Снова мертвы! Успокоиться? Я до конца жизни не найду покоя!
– Конечно, – кивнул Эд. – Если не постараетесь взять себя в руки.
– С такой стороны я вас не знала. – Мишель подошла к ступеням, обернулась и посмотрела на него. – Стреляете в людей, равнодушно рассуждаете о судьбе Джеффи и Эмити…
– В моих словах нет равнодушия, Мишель. Я мыслю в масштабах мультиверсума, но вы пока что на такое не способны. Даже если в том мире Джеффи и Эмити погибли, не падайте духом. В других вселенных они остались живы.
Мишель молча смотрела на переулок Тенистого Ущелья. Наконец спросила:
– А вы? Вы погибли в том мире?
– Очевидно, нет.
– Очевидно? Почему?
– Если Фолкерк уже убил бы меня, его реакция была бы иной. Он думал, что перед ним Эд Харкенбах из его мира.
– И где сейчас тот Эд?
– Уж точно не в палатке неподалеку от переулка. Думаю, сбежал из города. Предположу, что тамошний Джон Фолкерк перестал его искать. Пожалуй, он и его люди ждали, когда Джеффи и Эмити вернутся домой.
– Почему ждали их, а не вас?
– У меня есть кое-какие соображения на этот счет.
Наконец Мишель подошла к нему и уселась во второе кресло:
– Рассказывайте.
 
68
Жилище Дюка Пеллафино понравилось Эмити больше всех остальных домов, в которых она бывала, не считая, конечно, их с папой бунгало. Мебель была чистенькая и в прекрасном состоянии, комнаты уютные и обжитые, так что здесь не страшно было расслабиться и отдохнуть.
На полках было полно книг, а еще Дюк, как оказалось, коллекционировал бронзовые статуэтки собак. Стены были увешаны фотографиями его питомцев. В каждой комнате лежала новенькая собачья подстилка. Похоже, хозяин дома собирался взять очередного пса, как только отойдет от недавней потери.
В столовой не было ни стульев, ни стола, ни шкафа с посудой: только черный лакированный «Стейнвей», табурет и подстилка для собаки. Поскольку Дюк не был женат и жил один, Эмити предположила, что именно он играет на пианино – для себя и своего питомца. Грустно и вместе с тем забавно: она и подумать не могла, что такие ручищи способны извлечь из инструмента хоть какое-то подобие музыки.
Поскольку Дюк сказал, чтобы они чувствовали себя как дома, а консилиум было запланировано провести за завтраком, Эмити с папой отправились на кухню. Дочь накрыла на стол, отец взял миску и разбил в нее яйца для омлета, потом Эмити натерла сыр, а папа нарезал зеленый перец, и они то и дело поглядывали друг на друга, чтобы убедиться, что никто никуда не делся. Папа спросил, как самочувствие, и Эмити ответила, что нормальное, а потом спросила, как он сам, а он ответил, что нормально. Но Эмити знала, да и папа тоже знал, что слово «нормально» уже, наверное, пора выбрасывать из лексикона.
Время от времени Эмити смотрела в окно, ожидая увидеть, что в патио резвится Умница, а по увитой плющом стене между участками снует робожук. Ведь параллельных миров даже не миллиард, а миллиард миллиардов в квадрате, и, хотя они невидимы друг для друга, разумно будет предположить, что иногда существа просачиваются из одной вселенной в другую.
Ключ ключей лежал на столешнице рядом с раковиной. Наверное, после путешествия на Землю 1.77 папа больше не станет им пользоваться. А ведь где-то Мишель сидит одна-одинешенька и страшно в них нуждается, не меньше, чем они с папой нуждаются в любимой жене и матери, но их, честное слово, разделяют полчища монстров.
 
69
Бледная луна пожелтела, уходя за горизонт. На ветвях деревьев, предвкушая скорый рассвет, защебетали ранние пташки.
У Мишель было странное ощущение, что она плохо ориентируется в пространстве, словно выпила слишком много вина, хотя это было не так; что пол веранды покачивается под ногами, словно корабельная палуба, хотя это было не так; что она спит наяву, хотя она сомневалась, что когда-нибудь сможет уснуть снова.
– Вот что я думаю, – вещал Эд Харкенбах из кресла-качалки. – В том мире я боюсь путешествий между мирами еще сильнее, чем здесь, гораздо сильнее. Тот Харкенбах не способен воспользоваться ключом даже для того, чтобы сбежать от Фолкерка. Но и не может заставить себя уничтожить последний оставшийся ключ.
– Почему не может? – спросила Мишель. – Почему, раз он не собирается его включать?
– Из гордости. Из самолюбия. Если он – это я, смею предположить, что я неплохо его знаю.
– Не сказала бы, что вы похожи на гордеца.
– Я скрываю свою гордыню за ширмой обаяния и экстравагантности. Однако, с оглядкой на успех проекта «Магистраль Эверетта», я считаю себя человеком, равным Эйнштейну. Разве что не ношу роскошных седых усов.
– Возможно, так оно и есть. И это серьезный повод гордиться собой.
– Не возможно, а точно. Как бы то ни было, я никогда не уничтожу тот ключ, что лежит у меня в кармане, даже если настанет тот день, когда мне будет страшно его включать. Думаю, в том мире такой день уже настал. Предположу, что тамошний Харкенбах сдружился с Джеффи – так же как я сдружился с вами – и отдал ключ ему на хранение, после чего сбежал из Суавидад-Бич. Себя-то я знаю неплохо, но с вашим мужем незнаком. Скажите, у него появилось бы искушение воспользоваться ключом?
Да, Джеффи обожал фэнтези, любил взять книгу и пуститься в странствие по вымышленному миру. Но путешествовать он предпочитал, сидя в кресле. Разумеется, он мечтал о всамделишных приключениях, но такой домосед вряд ли отправится в джунгли Борнео или на склоны Эвереста.
– Появилось бы, – сказала Мишель. – Но он никогда не стал бы рисковать жизнью Эмити. Он мечтатель, но в то же время ответственный отец.
– Не исключено, что он был вынужден воспользоваться ключом по некой неизвестной нам причине. Как бы то ни было, Фолкерк узнал, что ключ у Джеффи, и пытался его найти, пока мы не объявились на веранде.
Сияние на востоке из розового становилось светло-красным.
Первые лучи утреннего солнца были символом надежды, напоминанием, что, несмотря на все зло, творящееся от одного полюса до другого, мир дожил до рассвета.
Так однажды сказал Джеффи. В тот день Мишель решила, что ее музыкальная карьера – мертворожденное дитя, что она умерла задолго до того, как Мишель поняла, что на этом поприще ей ничего не светит. Это было девять лет назад. У Джеффи и Эмити в запасе были еще два года жизни. Мишель тогда посмеялась над ним, назвала его неисправимым оптимистом и добавила, что днем мир неуклонно катится к закату.