Цветок с тремя листьями (СИ)
— Хорошо, — вздохнул Мицунари, — я сейчас распоряжусь. Пусть его согреют, и я выпью с тобой. Ты доволен моим ответом?
— Да. Главное — чтобы у его светлости не возникло и тени сомнений, ты меня понимаешь?
— Конечно, понимаю. Более чем. А что касается семьи Токугава…
— Мицунари, наклонись ко мне, пожалуйста, еще раз, — Ёсицугу протянул к нему руку.
Мицунари наклонился, и Ёсицугу громко зашептал:
— А что касается семьи Токугава — держись от них как можно дальше. Иэясу сотрет тебя в порошок и выпьет в саду с видом на любимые лилии. Но если ты не будешь к нему соваться — он тебя не тронет. Это ты тоже понимаешь?
— Да. Это я понимаю прекрасно. Сакэ. Отлично. Сейчас я сам за ним схожу.
Он встал и направился было вглубь дома, но внезапно откуда-то издалека раздались крики, и в комнату влетел запыхавшийся слуга:
— Господин! Нападение, господин! В саду убийцы!
— Что?! — Мицунари резко обернулся и бросился к стойке с мечами. Слуга посеменил за ним.
Ёсицугу медленно встал и тоже потянулся за мечом.
— Сколько их? Не знаешь, — спросил он слугу.
— Не знаю. Садовник поднял тревогу. Он видел человека с мечом в саду.
— Отлично. Мицунари, проводи меня в сад. Хочу взглянуть на разбойников, — он сжал рукоять меча и вытянул его из ножен.
— Ты уверен? Но, может быть…
— Брось. По-твоему, я не справлюсь даже с простыми воришками? — отрезал Ёсицугу и, повернувшись к слуге, скомандовал: — Веди в сад.
По саду метались люди с фонарями, проверяя каждый куст.
— Вот, вот здесь я его и увидел. Он крался, и у него был меч! — садовник, испуганно дрожа, указывал на изрядно потоптанную убегавшим клумбу. — И он украл цветы!
— Цветы?.. — нахмурился Мицунари, посветив на землю. Действительно, из травы торчали пеньки срезанных стеблей.
Зашуршали кусты, и появился стражник. Увидев Мицунари, он немедленно упал на колени.
— Прошу простить нас, господин! Мы не смогли найти убийцу! Мы нашли лишь его следы, где он перелез через ограду! Он потерял вот это, господин, — стражник протянул Мицунари соломенную шляпу.
Тот взял ее и покрутил в руках. И внезапно от удивления даже приоткрыл рот.
— Ёсицугу! Ты видишь это?! Ты это видишь?
— Я вообще ничего не вижу, кроме пятен ваших фонарей, — уныло пробормотал Ёсицугу. В его голосе сквозила явное разочарование из-за побега преступника. — Послушай, может, мне казнить старшего стражника?..
— Ёсицугу! Да посмотри же! Вот здесь! Здесь, на ленте — мальва Токугавы!
— Что?
— Вот что! — лицо Мицунари искривилось. — Не тронет, ты говоришь?! Иэясу подослал ко мне убийцу! Значит, значит, я прав! Прав!
— Хм… а зачем, по-твоему, убийце георгины? Это ведь они, я не ошибаюсь?
— Нет… — Мицунари сосредоточено потер подбородок. — Точно. Георгины. Красные. — Он повернулся к садовнику: — Посчитай, сколько цветов пропало. Это важно. Должно быть, это предупреждение. И я должен понять, что оно означает.
Глава 9
Хидэтада с сомнением теребил в руках узорчатый шелк:
— Вы… уверены, что это необходимо?
Го в ответ лишь тихо рассмеялась, прикрыв ладошкой рот.
— До нашей свадьбы, — она начала загибать пальцы один за другим, — один, два, три, четыре! Четыре дня. И на исходе пятого вы сможете выйти из моей спальни с гордо поднятой головой. А не завернутый в покрывало.
Щеки Хидэтады полыхнули, и даже шея залилась румянцем. Он смущенно опустил голову, и его лицо скрылось в мягких складках ткани.
— Вы такой милый, когда смущаетесь… — Го легко взмахнула рукой, словно ненароком касаясь его щеки под тонкой тканью, и подтолкнула к выходу. — В восточной стороне сада есть калитка, она выходит к большому ручью. Там такие заросли ивы, что вас точно никто не заметит.
Хидэтада поклонился и, не разгибаясь, быстро посеменил по тропинке к вишневым кустам. Его и самого разбирал смех. Если кто его сейчас увидит — все равно узнают или догадаются, но приличия соблюдены, и это забавное приключение ему определенно нравилось гораздо больше, чем то, с чего начался вчерашний день.
Несмотря на то что госпожа Ого почти всю ночь его утешала, а под конец он, о счастливый миг, даже ненадолго заснул, положив голову на ее колени, на сердце все равно было тяжело и неспокойно. Но он знал, кто сможет снять груз с его души и все объяснить. Поэтому по мере того, как он приближался к дому, ему становилось все спокойнее. Шелковую накидку он снял и спрятал за пазуху сразу же, как выбрался за калитку. И теперь, ощущая на груди мягкое приятное тепло и думая о том, как вернет накидку хозяйке, уже став законным супругом, не мог не улыбаться.
А когда слуга открыл ему ворота родного поместья, на сердце стало совсем спокойно — отец все ему объяснит, без малейших сомнений.
Хидэтада прошел в свои покои, подождал, пока ему принесут теплой воды, чтобы умыться, переоделся и, приказав будить его к завтраку, упал на футон и уснул.
— Господин, господин! — нежные тонкие женские пальчики легко коснулись его плеча. Хидэтада открыл глаза, и на секунду ему показалось, что он снова в покоях госпожи Ого, а весь путь до дома ему просто приснился. Он часто заморгал. И улыбнулся. Нет, конечно, это не госпожа Ого, это малышка Момо, девочка, которая, похоже, очень приглянулась отцу. Хорошая девочка, воспитанная и смышленая — вероятнее всего, отец возьмет ее с собой, когда будет уезжать. При мысли об отъезде отца в груди у Хидэтады что-то неприятно сжалось, но он вздохнул и снова улыбнулся служанке.
— Вода? Одежда? — спросил он, заранее зная ответ.
— Все здесь, молодой господин, — Момо низко поклонилась и замерла, сложив руки на коленях и ожидая его распоряжений.
Вода оказалась не теплой, а прохладной и пахла мятой. Умывшись, Хидэтада окончательно пришел в себя и решил, что следы ночных похождений не слишком заметны на его лице. Но просчитался. Едва он перешагнул порог столовой, как отец повернул к нему голову и рассмеялся.
— Прошу… прошу прощения, отец, что опоздал к завтраку, — Хидэтада поклонился и почтительно присел в углу возле стены.
— Глупости, ты вовсе не опоздал, я только понюхать все это успел, — Иэясу жестом пригласил Хидэтаду к столу.
Хидэтада снова поклонился и пододвинулся к столикам с расставленной на них снедью. Еда не вызывала особого аппетита, но по сравнению с тем днем, накануне которого он пил с Киёмасой, его состояние можно было назвать превосходным. Хидэтада взял небольшой ломтик лосося и принялся задумчиво его жевать.
— Э-эх… — рассмеялся Иэясу, прожевав онигири [46] с креветкой, который только что целиком засунул себе в рот, не забыв полить соусом, — друзья… Друзья! — Он поднял указательный палец. — …Друзья — это очень, очень полезно для карьеры и войны. Но очень накладно, а главное, вредно для живота… впрочем, все вредно для живота, если разобраться. — Иэясу потянулся к блюду с тэмпурой [47]. — Вот попробуй, отличная вещь! Я бы только ее и ел, но… — он глубоко и печально вздохнул и погладил себя по животу, словно сочувствуя его состоянию.
— Благодарю, — Хидэтада послушно взял предложенный кусочек жареного в масле угря и откусил немного. И с трудом проглотил.
Иэясу улыбнулся:
— Ешь. Легче станет, верь моему опыту. И пей побольше. Воды, я имею в виду, — он снова рассмеялся.
Видно было, что отец пребывает в отличном расположении духа. И Хидэтаде казалось неправильным начинать неприятный разговор. Поэтому он, успокоив себя тем, что такие вопросы за едой обсуждать не стоит, тоже взял онигири, обмакнул в соус и принялся старательно пережевывать рис.
Наконец Иэясу закончил с едой и, блаженно прикрыв глаза, откинулся на подушки. Хидэтада отставил блюдо в сторону и откашлялся.
— Отец, — решительно начал он, — я бы хотел с вами поговорить.
— М-м? — Иэясу приоткрыл один глаз. — Я понимаю, что разговор будет серьезный, иначе ты не откладывал бы его. Так?