Вечность после... (СИ)

- Как?!
- Ева, я был женат и прожил целый год с тобой, так что мне известны некоторые нюансы женской физиологии. Я перестал предохраняться практически сразу, потому что понял: в этом нет надобности.
- Понял?
- Ева, в нашей спальне не было пауз. Тех, которые случаются раз в месяц в каждой семье. И ты никогда не покупала ничего, что производится только для женской гигиены.
- Боже… - закрываю глаза рукой. – Ты всё это время знал!
- Я тоже физически давно уже не тот Дамиен, который приехал встречать тебя в аэропорт. Но это и неважно. Знаешь, почему? Потому что мы не влюбляемся в руки и ноги. Не влюбляемся в лицо, волосы, губы и глаза. Мы влюбляемся в душу, а она неизменна.
- Душа меняется даже больше, чем внешность, - спорю, не зная, куда девать чёртовы эмоции.
- Меняется наше восприятие мира, а не душа. Душа может либо расти, либо нет, но в сути своей она остаётся всё той же!
Я смотрю в его глаза и в их отражении вижу себя красивой, здоровой, молодой, потому что желанной. Он целует меня так, словно боготворит, будто каждая часть моего тела – священная реликвия, владеющая его жизненной силой. Я чувствую себя сексуальной, я снова ощущаю себя живой.
Его дыхание на моей шее - квинтэссенция моего счастья и благополучия. Я закрываю глаза и представляю, что мне девятнадцать. Что я молода, полноценна, что впереди необъятное будущее и тысячи возможностей, главная из которых - материнство. И я знаю, теперь знаю, что на такие темы не шутят.
Он дышит, и я дышу. Живу, пока он рядом. Им живу.
Дамиен подносит мою руку к своим губам, я чувствую их осторожные касания, тепло и влажность дыхания на своей ладони. Затем в темноту комнаты, словно крадучись, проникает его едва различимый шёпот:
- Я люблю твои пальцы. Каждый ноготок, особенно те, которые ты криво остригла. Я люблю каждую линию ладони, складку кожи на сгибах суставов. Я люблю твои совсем не тонкие запястья, и именно такие мне нравятся больше всего. Я люблю, как ты соединяешь большой и указательный пальцы в одно упрямое «о», когда психуешь, или сжимаешь ладони в маленькие кулаки, когда злишься. Я люблю, когда ты злишься, когда смеёшься, когда витаешь, погружённая в свои мысли, но ещё больше, когда упираешь свой кулачок в подбородок и пытаешься со мной флиртовать, даже не отдавая себе в этом отчёта. А если вдыхаю запах твоих волос - я живее всех живых.
Я слушаю его слова и словно со стороны наблюдаю за тем, как Дамиен оборачивает меня в кокон своего чувства. И мне в нём очень хорошо, спокойно, легко, даже, наверное, радостно, потому что я улыбаюсь. Конечно, я понимаю, зачем он всё это делает, почему стал теперь настолько мягким, по-особенному нежным, заботливым, не просто внимательным, а сосредоточенным на мне и только на мне. Дамиен сейчас даже сценарии свои не пишет, все его мысли о моём выздоровлении. Я буквально упиваюсь тем, как он выполняет данное обещание, во что бы то ни стало вытащить меня из лап болезни, а с тех пор, как я вручила ему свою тайну, мы странным образом стали ближе. И не просто ближе, а словно слились в одно: Дамиен теперь везде; нет в моей жизни ни единого уголка, где бы его не было.
Мы много говорим. Почти всегда говорим, даже когда молчим.
- Я писал тебе письма.
- Я помню.
- Я писал много писем, но тебе оправлял не все.
- Не все?
- Нет. Только те, которые могли заставить задуматься, а те, что бередили душу, сохранял неотправленными. Хочешь их прочесть?
- Зачем?
- Чтобы знать то, чего до сих пор не знала, о чём не догадывалась. Чтобы дать мне возможность сказать всё, что не успел, не смог. Позволить мне выговориться.
- Хорошо, я их прочту. Давай!
Дамиен раскрывает свой лэптоп, находит скрытую папку, спрятанную в глубине пяти других, зашифрованных системными названиями. Пока, наконец, не отыскивает документ с названием «Ошибка системы».
- Вот они, - разворачивает экран ко мне.
И я читаю строки, родившиеся в его голове годы назад:
«В написанных словах заключена особая магия. Не в сказанных, не в услышанных, а именно написанных. В словах образы, и ты можешь играть ими, сколько захочешь, перечитывая снова и снова, проговаривая, повторяя, переиначивая:
Я люблю тебя, Ева.
Ева, милая моя, родная, любимая…
Я никогда не смогу забыть тебя, пережить наш фатальный разрыв, выйти на новый уровень, сойти с поезда на попутной станции и пересесть на другой. Мне не найти ластик, имеющий достаточно волшебной силы, способной стереть из памяти то, кем я был, когда ты целовала меня, когда мы спали в одной постели и просыпались, глядя друг другу в глаза. Я не забуду, как ты выглядишь спящей, как сладко растягиваются твои губы, произнося «Дамиен» во сне. Моя память обречена вечно хранить звук твоего голоса, тепло твоих ладоней на моей груди, запах твоих волос. Я буду жить в неполноценности, лишённый твоей дерзости, иронии в твоих глазах и на твоём языке, твоих подначивающих улыбок и метких, как индейские копья, слов. Я – корабль после бури: всё ещё на плаву, но уже непригодный для дальних путешествий.
Потому что в моей жизни нет и не может быть тебя, моей Евы. Моей любимой так бесконечно нужной мне Евы. Моей, которая никогда не будет моей.
С любовью,
Твой Адам Дамиен Блэйд».
- Когда это было написано? - спрашиваю.
- В тот день, когда ты не рискнула подойти ко мне в кафе.
Мои глаза закрываются. Я горю в огне сожалений, разочарования в себе и силе своей души, в фатальности такой маленькой ошибки, незначительного шага, повернувшего жизнь острым, ранящим углом.
Почему я не подошла к нему тогда? Почему? Какого чёрта стояла у той стены?
Мысленно отрываю себя от кирпичной стены, делаю шаг в направлении столика, над которым склонился единственный в мире важный для меня человек, и теперь почему-то вижу, что его глаза закрыты, зажмурены в ожидании приговора.
- Ты сидел с закрытыми глазами? – вдруг решаюсь спросить.
- Да.
- Почему?
- Тяжело было смотреть на мир. На людей, на стены, столики и чашки. Тяжело было осознавать твои колебания и понимать, что решение уже принято – ты не подойдёшь. Не переступишь через себя.
Мои глаза возвращаются к экрану монитора, жадно хватают написанные строчки:
«Ева, ты - часть меня.
Ты - улыбка, рождённая в моём сердце.
Ты – моя нежность и дерзость, ты - ветер и буря, ты – боль и волшебство, единственное способное её излечить.
Прости меня, Ева. Прости за слабость, за малодушие, за раболепство перед условностями, называемыми долгом. Прости за всё.
Просто знай: каждый мой угасший день заканчивается мыслями о тебе, и каждый новый начинается.
Я люблю тебя. Всегда любил и всегда буду.
Твой Адам Дамиен Блэйд.»
- Это, когда я… приходила к тебе? И ты сказал, что ОНА беременна? – выдыхаю.
- Да, - сознаётся.
И я чувствую, как слёзы душат меня. Но Дамиен не даёт им воли – целует, обнимает, что-то шепчет, а я даже не слушаю, знаю – все его слова о любви и о том, как дорога́ я ему, насколько пустой и бессмысленной была бы его жизнь без меня. Я успокаиваюсь, дышу размереннее, а он всё не отнимает своих рук и жарко дышит, прижавшись губами к моему лбу.
Спустя время просит:
- Отпустишь меня ненадолго? Я должен решить несколько важных дел.
- Важных?
- Очень важных.
  
Глава 45. Сквозь тернии страхов к садам счастья
 
Дамиен
Я держу руки в карманах - от греха. Никогда в жизни не бил женщин, и впервые вот так до умопомрачения сильно хочется.
- Скажи, Мел, как далеко ты способна зайти в своих желаниях?
Мой голос – металл. Холодный, опасный.
- Очень далеко.
Закусываю губу до боли - мне нужно отвлечься, я не бью женщин. Не бью…
- Тогда, в школе… в последний наш год, кто отправил в полицию запись с Евиного телефона?
Её лицо становится серым. Она поджимает губы, отводит взгляд, но хорошо знает – от меня ей не скрыться. Решаю помочь: