За мгновения до... (СИ)

- Мама! – это почти крик отчаяния.
- Поднимись  в свою комнату, я сказала! – повторяет сквозь стиснутые зубы  мать.
- Энни… - это жёсткий голос Дамиена,  хватающего  мою руку.
Я признательна ему за эту смелость, решимость и желание встать на мою, нашу защиту, но сейчас, ей Богу, лучше бы никого не провоцировать.
Увидев этот его жест, мать шумно выдыхает, силясь придать себе спокойствия, и уже ровным голосом вежливо меня просит:
- Ева, нам нужно очень серьёзно поговорить. Поднимись, пожалуйста, в свою комнату!
- Почему бы нам не решить всё здесь и всем вместе, если это так важно? – почти невозмутимо предлагает Дамиен.
- У тебя сейчас тоже будет разговор. С отцом! – я впервые слышу, чтобы мать говорила с пасынком в таком резком тоне.
- Да, Ева. Поднимись, пожалуйста, - просит Дэвид, протирая очки краем своей голубой рубашки.
Дамиен отпускает мою руку, и я вижу в его глазах желание поцеловать меня и прижать к себе, защитить, уберечь от этого разговора, но он только наклоняется к моему уху, чтобы напомнить:
- Как бы они к этому не отнеслись, мы всё равно будем вместе! Всегда! Поняла?
- Поняла, - шепчу в ответ, а у самой ком в горле, потому что уже знаю, что не будем.
Мы поднимаемся, я оборачиваюсь и вижу Дамиена, смотрящего вслед, наши глаза встречаются, и он улыбается, как бы говоря «Ничего не бойся!». Дэвид стоит у бара, уже наливая себе спиртное.
Не успевает дверь моей комнаты захлопнуться, как мать дрожащим голосом задаёт главный свой вопрос:
-  Как давно вы… что между вами?
- Ты всё прекрасно видела своими глазами, - отвечаю, стараясь сохранять спокойствие.
- Как долго, Ева?
- Ровно год.
Лицо матери меняется: из испуганно-возбужденного на моих глазах оно перерождается в серую безжизненную маску. Кажется, еще немного и она потеряет сознание.
Она закрывает глаза, будто собирается с силами, и задаёт вопрос, который я меньше всего ожидаю:
- Секс…
Мои глаза буквально выкатываются:
- Мама!!!
- Я хочу знать, был ли у вас секс!
- Ты не имеешь права задавать мне такие вопросы! Ты не можешь вмешиваться! Мы уже взрослые, и это касается только нас двоих!
Слёзы душат: «Да как она смеет?»
- Боюсь, что нет, дочь. Я бы никогда не стала даже касаться этой темы, потому что ты знаешь, я верю, что каждый человек имеет право проживать жизнь сообразно своим взглядам на неё. И ваши с Дамиеном отношения были бы только вашим правом и выбором, если бы… если бы…
- Что, «если бы», мам?
Внезапный грохот внизу не даёт ей ответить. Глухие и громкие удары, звон бьющегося стекла, скрежет металла, резкие оклики Дэвида.
Какие-то мгновения мы смотрим друг на друга,  застыв  то ли от страха, то ли от шока. Там, внизу, находятся сильные и, судя по звукам, свирепствующие мужчины, а мы – всего лишь слабые женщины.
Но решение обеими принимается одновременно: мы бросаемся к двери, сталкиваемся, ударившись друг о друга, но ужас происходящего внизу не даёт нам даже заметить боли. Я слетаю по лестнице первой и не могу узнать того, что до этого хранилось в моей памяти как кухня и столовая.
Я знала Дамиена всяким: ненавидящим, злым, нервным, бешеным, чрезмерно весёлым, возбуждённым, нетрезвым, взрывным, но ТАКИМ, как в этот момент - никогда.
Мне не видно его лица, но я и боюсь его видеть, потому что то, что он творит, не укладывается даже в моей взбалмошной и допускающей всё, абсолютно всё, что можно допустить, голове – в его руках барный стул, и он крушит всё вокруг. Всё, до чего достают стальные ножки невинного предмета домашней утвари в руках в прямом смысле сошедшего с ума человека.
Я не сразу осознаю себя истошно вопящей его имя. Как и он не сразу обретает возможность его услышать. Когда это происходит, Дамиен замирает, с грохотом выронив стул из внезапно ослабевших рук.
Он стоит к нам спиной в вязкой тишине, пугающей больше, чем то, что он творил до этого, и мы – я, мать и Дэвид, долго пытаемся справиться с шоком от увиденного. Дэвид поднимает мою любимую уцелевшую чашку, привезённую из Брисбена, подарок Агаты, осколки другой, менее удачливой посуды душераздирающе хрустят под его ногами, и в этот момент Дамиен, наконец, оборачивается.
Его лицо – моя мука, боль, истошно вопящая нечеловеческим голосом, рвущая меня изнутри, выворачивающая наизнанку, истязающая моё сердце. Я уже знаю, что всё кончено, и скоро узнаю, почему.
В глазах Дамиена слёзы, они блестят самым страшным в моей жизни блеском. Они блестят отчаянием. Безысходностью.
Моё естественное желание – прижать его голову к своей груди, унять его боль, какой бы она ни была, и я бросаюсь к нему, но он протягивает руку, останавливая. Я не верю в происходящее, не способна принять жест, отвергающий меня.
Дамиен медленно пятится к двери, подальше от меня, но глаза неотрывно смотрят в мои. Я вижу, как по его щеке скатывается первая слеза, первая не только сегодня, а самая первая увиденная мною его слеза, и в ней – всё, что у нас было, счастье и боль обоих.
Его губы добела сжаты в одном мученическом спазме, и от их вида, я чувствую, что рыдаю сама. Наконец, они разжимаются и с трудом произносят то, что я разбираю как «Я всё равно люблю тебя!».
Затем он переводит взгляд на родителей и чётко произносит:
- Я ненавижу вас обоих! ОБОИХ!
После этого разворачивается и уходит, хлопнув дверью так, что узкое витражное стекло трескается и со звоном вылетает.
Мы не увидимся годы.
Годы пройдут, прежде чем наши глаза встретятся вновь.
Я поворачиваюсь и смотрю на чудовищ: мать рыдает, закрыв лицо руками, Дэвид наливает себе очередную порцию тёмной жидкости из своего бара.
- Дэвид… - шепчу, - что здесь произошло? Что ты сказал ему, Дэвид? Что? – мой голос – вопль отчаяния.
Он поднимает на меня глаза и отвечает с таким же точно отчаянием:
- Что вы никогда не были сводными, Ева. Вы  родные.
- Что?
- Я – твой отец,  Энни – мать Дамиену, а вы двое – близнецы.
Конец первой книги.