Отступники (СИ)

Через пару минут эскорт двинулся обратно к Гротеску. Патриарх Кошкин теперь знал кроме всего прочего, что никто не помешает ему насладиться печеными в панцирях черепахами и был счастлив.
А Накат ждал.
В его инвалидное кресло было встроено девять инфузеров и два жильных самострела. Он зарядил их все.
Его люди сейчас оцепляли эскорту пути отступления. Кошкин ехал по набережной Ефврата. С десяток головорезов заступили кортежу дорогу с тыла. Впереди, уже целых двадцать ухмыляющихся негодяев выкатывали на магистраль телеги, в которых прятались арбалетчики.
Накат заходил с правого фланга. Он был один.
Скиу-скиу-скиу…
— Афь-афь! — бесновался терьер. — Курьяфь!
— Хочешь кушать? Хочешь? Вот тебе засахаренный бычий глазик. А кто у нас любит бычьи глазики?
— Р-р-рьяфь!
— Точно так, мой сладенький.
Вдруг эскорт замедлил движение и через несколько секунд остановился совсем.
— Эй! — гаркнул кошкин, постучав пяткой в противоположную стену кареты. — Чего стоим?
Слышно было только как гвардейцы сморкаются на обитое железом дерево. Потом заорал начальник кортежа, боевой инквизитор. Он приказывал кому-то убраться с дороги. Упоминались телеги и множество фамильных справок адресованных их владельцам. Все свои рекомендации и размышления инквизитор тесно связывал с Хладнокровным и его происками.
«Нужно будет поговорить с ним об этом», — с неудовольствием подумал Кошкин. «Он так много знает о Хладнокровном, что, пожалуй, мог бы читать сектантам лекции».
— Пойду, проверю, в чем там дело, ваше преосвященство, — сонно пробормотал проснувшийся телохранитель и вывалился на улицу. Очевидно ему просто приспичило по-маленькому. Тем не менее, если б он знал, что его ждет снаружи, то не постеснялся бы исполнить туалет прямо в карете.
Швык, — негромко сказала стрела, угодив телохранителю меж ключиц. Он сделал два шага назад и пропал из поля зрения Кошкина. Патриарх раскрыл рот и замер.
На улице поднялся визг: это люди с интересом наблюдали за происходящим. А происходило следующее: уцелевшие гвардейцы, прячась за убитыми игуанами, пытались отстреливаться от людей и менадинцев, засевших за бортами телег. Они взяли конвой в клещи и не давали гвардейцам даже шлемом на светозвере сверкнуть. После мгновенной атаки выжили всего пятеро. Они старались забиться под холодные животы иуган и истошно вопили. Инквизитор молча лежал на мостовой, над его торсом ветер перебирал жесткие ворсинки стабилизаторов.
На помощь гвардейцам поспешил было случившийся неподалеку патруль, но его встретили плохо одетые люди с неухоженными короткими мечами.
Вообще-то патрулей должно было быть больше, как минимум еще три группы по пять человек, закрепленных за этим районом. Но у них были свои проблемы. Точнее проблема. Вот что потом рассказывал уцелевший и относительно не повредившийся рассудком патрульный Гальц.
«Мне сложно… Может быть не стоит? Я… Я не хочу это вспоминать, это как горсть углей, заброшенных под макушку. О, пожалуйста, Первый.… Ну все было как обычно. Мы шли с ребятами… Ох, что это существо сделало с ними… (всхлипывания) Хорошо, я продолжу. Проверяли переулки, не торгует ли кто белой смолой… Ну мы разговаривали, смеялись… Если б я знал, что мы смеемся может быть в последний раз. И они и я. В общем, потом мы почувствовали себя неуютно. Знаете, как это бывает когда чувствуешь опасность. Это как инстинкт. Мы почувствовали… (плач) Ох… Все разом, одновременно почувствовали леденящий ужас. Я смотрю на ребят, они смотрят друг на друга и мы пятеро понимаем, что чувствуем одно и то же. Ужас. Со мной такого еще никогда не было. И тут из подворотни появилось оно… Оно, понимаете?! (у пациента начинается истерика) Ему нельзя давать имя, я не собираюсь называть его по-другому. Иначе оно вернется. Оно вернется и искалечит меня. Как оно искалечило всех моих друзей… Черные доспехи… Черные доспехи… Оно говорило про манекены и чучела, о том, что их нельзя мучить… Нельзя, слышите?! Скажите это всем! Всем скажите, умоляю, иначе оно придет и за ними! Я видел его глаза… (пациент впадает в состояние прострации). Они были нарисованы… Они были нарисованы!!! (долгая продолжительная истерика)».
Да, этому парню явно не доплатили за опасную работу. Хотя потом его семье и семьям менее удачливых сослуживцев назначили пенсию, а сами они поправились, хотя и приобрели устойчивую фобию перед манекенами и огородными пугалами.
Могло быть и хуже, как заметил бы Вилл.
Ах да, и пару слов о тягловом яхи: он преспокойно лежал перед каретой и ждал приказа двигаться дальше. Болты его шкуре были нипочем, а волноваться понапрасну из-за устроенного людишками переполоха, он не собирался.
Точно так же вел себя песик Кошкина. Он сидел на полу, укрывшись под подставкой для ног, и поглядывал на подмокающие ноги хозяина с искренней ненавистью.
Накат, наблюдая за всем этим из своего переулка, улыбнулся. Я говорю «улыбнулся» потому что более подходящего названия тому мимическому искажению, которое произошло на лице Наката, отыскать невозможно. В действительности это больше напоминало пожар в переполненном военном госпитале или смерть нескольких десятков шахтеров при взрыве метана в шахте.
Так вот, Накат «улыбнулся» и мощным движением рук, рванул свой трон вперед, круто завернув вправо. Он несся вперед как наполненная кристаллами смерти шахтерская вагонетка. Скрип колес превратился в непрерывный тонкий визг, спицы слились в рябящие металлические диски.
— Ко-о-о-ошки-и-ин! — взревел Накат.
Он ударил кулаком по скрытому триггеру и ифузеры грянули, добивая уцелевших гвардейцев. Накат резко остановился перед каретой и поглядел в ее окно, в котором мелькнуло бледное лицо Патриарха. Накат разбил стекло заранее заготовленным камнем.
— Следующим будет хлопыш, — проговорил он угрожающе.
Вокруг, тем временем, начал собираться народ. Точнее говоря, люди просто останавливались, а толпа в Гигане была синонимом слова «воздух». Они смотрели снизу и взбирались на магистраль. Зевак не отпугнули даже арбалетные выстрелы убийц. Люди просто смяли отчаянно сопротивляющихся налетчиков и окружили пространство вокруг кареты. Могучего инвалида они все же побаивались.
«Накат! Накат! Это же Накат!» — этот вопль разбежался по всей Гигане как электрический разряд по медной паутине. Сначала несмело, но чем больше жителей собиралось, тем громче они начинали скандировать:
— На-кат! На-кат!!! НА-КАТ!!!
— Что? — пискнул Кошкин из кареты.
— Я говорю… Вот змей. Да заткнитесь вы! — рявкнул Накат толпе.
— НА-КАТ!!! НА-КАТ!!! НА-КАТ!!! УБЕЙ ЕГО, НАКАТ!!!
— Я говорю, выбирайся из тарантайки, или я брошу внутрь гранату! — что есть сил, прокричал Накат.
— Я не слышу! — ныл Кошкин. — Во имя Первого, не трогай меня! Чего ты хочешь? Денег? Власти? Пожизненную индульгенцию? У меня прямо с собой есть пачка новеньких индульгенций! Вот, забирай!
Синие листы церковных грамот вспорхнули в воздух. Накат поймал одну из них и на обратной стороне написал куском уголька: «Выходи, или я взорву карету вместе с тобой». Немного подумал и добавил: «К змеям собачьим!». Потом смял листок и бросил Кошкину.
Через минуту Патриарх выполз наружу. Он был жалок. Он пах сильнее, чем обычно. Он обливался слезами и трепетал как пойманный в кулак мотылек. Он, не переставая, шептал что-то. Это была не молитва, он повторял себе слова Оракула: промахнется, промахнется, промахнется.
Но когда он поднял глаза и узнал своего мучителя, то замер совершенно, словно фарфоровая копилка.
И вдруг толпа стихла. Со стороны могло показаться, что кто-то наглухо закрыл большое окно. Алчные до зрелища мещане хотели послушать, что скажет каратель.
— Первый все же справедлив, ваше преосвященство, — мрачно проговорил бывший инквизитор, наставляя на Патриарха инфузер. — Ты боишься? Вся твоя вера уместилась на маленьком свинцовом шарике. Если решишь стать призраком и преследовать меня, то не забудь рассказать, что там происходит на самом деле. Хлоп…