Каждому дьяволу положен свой ангел (СИ)

 — Чего ты хочешь от меня? — истерически взвизгивает он, и я вижу, что зубы у него красные от крови и бью в них — сам стесываю кулак до мяса, зато у него теперь на пару зубов меньше.
  
 — Ничего, — говорю я ему спокойно и, встряхнув за грудки, отпускаю — он валится, как подкошенный, на пол, забивается в угол и затихает, прикрываясь рукой.
  
 Никакого расчета — только очищающее и возвышающее душу насилие — теперь мне и правда легче на душе.
  
 Засунув диктофон в карман куртки, я выхожу из этого дорогого, престижного ресторана, наполненного фальшивыми и глупыми людьми, с которыми мне уж точно теперь не по пути. Разорвав последнюю свою связь с этим миром, выкинув надежду на возвращение в Гарвард на свалку, я чувствую себя собой — и чувствую себя по-настоящему свободным.
  
 Мне хочется спеть нашу футбольную кричалку — но, как только я открываю рот, чтобы набрать в легкие побольше воздуха, чувствую, что телефон в моем кармане настойчиво загудел.
  
 — Привет, — голос тихий и сдавленный, чувствуется, что ему нелегко говорить.
  
 На заднем фоне отчетливо слышно тоскливое пиканье медицинской техники.
  
 — Знаешь, что я только что сделал? — говорю я вместо приветствия.
  
 — Что?
  
 — Набил морду Джереми, мать его, ван Холдену, вот что, — я улыбаюсь, потому что невыразимо счастлив услышать, наконец, его голос.
  
 — Да ладно, — он смеется, но ему с трудом удается этот смех — больше похоже на тихий лай подстреленной собаки, — надеюсь, тебя не загребут в обезьянник. Не забывай, что ты не в Англии, США — это полицейское государство.
  
 — Нет, Джереми будет молчать, уж поверь мне, я заранее записал его признание на диктофон, так что он не рыпнется. Какое-то время я слушаю его неровное дыхание в трубке.
  
 — А знаешь с кем я дрался, когда дрался с Джереми? — и, не дожидаясь его реакции, сам ответил: — С тобой.
  
 Так много хочется сказать ему, что лучше вообще молчать — боюсь, что начнут говорить, запнусь — и слезы задушат. Он тоже молчит и шумно дышит.
  
 — Когда ты вернешься? — наконец, выдает он.
  
 — Питт, я не вернусь.
  
 Несколько секунд тягостной тревожной тишины.
  
 — Я не стал бы тебя просить и приехал бы сам, но я сейчас, — он невесело усмехается, — пока нетранспортабелен.
  
 Мне больно от того, что приходится его мучить — но нужно убедиться, что он выучил урок.
  
 — Я приеду только в том случае, если ты завяжешь со всем этим дерьмом.
  
 — Тогда это буду уже не я, Мэтт, — он отвечает сразу, как будто бы заранее знал, что я его об этом попрошу, — а ведь ты в такого меня влюбился.
  
 — Нет, — я говорю это, и у меня теплеет на душе, — я влюбился в учителя, учителя истории и физкультуры. И, знаешь, в Америке тоже нужны учителя… 
  
 — Ты хочешь сказать...?
  
 — Да, ты можешь переехать ко мне, мы можем...хотя бы попробовать… 
  
 Он молчит — я знаю, что ему нужно хорошенько подумать, прежде, чем принять решение, но мне хочется услышать это сейчас.
  
 — Питт, — тихонько зову я, — нужно уметь вовремя отступить.
  
 — Отступить?
  
 — Остановится.
  
 Я напряженно жду ответа, сжимая в кармане в руке плотную карточку — это мой билет в Англию, рейс уже через несколько часов — я купил его сразу же, как только привез Шеннон и малыша домой. Независимо от того, что скажет Питт — я свое решение уже принял, и я точно буду рядом с ним до конца.
  
 В трубке раздается хрипловатый сдавленный смех.
  
 — Черт с тобой, Мэтт, я хочу, чтобы ты приехал… 
  
 — Обещай. — Обещаю. Я люблю тебя, Мэтт, приезжай поскорее.