Вершители Эпох (СИ)
— Всё в порядке? — голос Джона вырвал её из воспоминаний, в основном неприятных.
— Наконец-то, — улыбнулась она. Его слова проникали прямо в разум, избегая таких препятствий, как воздух. — Я уже начала переживать.
— Ничего. На самом деле, эти ребята нам очень помогут, так что нам по пути…
— Что случилось ночью? — перебила его Вайесс.
— Они проходили недалеко, — разъяснил Джон. — А у тебя было скоплено очень много энергии. У людей на это разная реакция, один вон испугался, начал палить. Я успел прикрыть тебя.
— Ну, — Вайесс замялась, опустила глаза, — Спасибо, что ли.
— Я давно чувствовал что-то в Арденне, там чёткий след действий Фатума, где-то в центре, точно не пойму, — благодарность Джон проигнорировал. — Надо проверить, если ты всё ещё со мной…
— Я с тобой, — она широко улыбнулась, но тут же закусила губу — чуть не заметил охранник.
— Попробуй кое-что сделать, — Джон мысленно показал в сторону поля справа. — Вон там. Создай бурю.
— Ты о чём? — сдвинула брови Вайесс.
— Получится создать, получится и уничтожить, не переживай. У тебя связь с Пустошью, пора её проверить.
— И как это сделать?
— Ты помнишь то ощущение? Тогда, когда собирала песок в куб? Когда руки наливаются синевой, и энергия проходит от кончиков пальцев, разливается по всему телу, как будто впитываешь нечто меньше воздуха, чёрную силу мира. Вызови в памяти это чувство, пройди через него ещё раз, собери совсем немного, пару крупиц…
— Получается… — руки действительно налились синевой, хоть под плащом не было видно, но как только она попробовала направить её, подчинить, свечение пропало. — Не получается…
— Нет, продолжай, так и надо. Если синева, значит, ты забираешь у себя, но как только начинаешь просить у мира, перестаёшь жертвовать. Сосредоточься ещё.
Пустошь заговорила с ней — песней незыблемости песков, шумом пыли и запахом вездесущей смерти, своим окровавленным остовом, измученным жаждой, своим полным боли шёпотом бурь, сметающими города смерчами. Она доверяла Вайесс свою ношу, своё вековое страдание, свою жизнь, свою слабость и свою силу, каждый миг существования от самого начала до самого конца. Пустошь плакала, как маленький ребёнок, от злости вокруг, от несправедливости и неправильности, и чем больше война накрывала её, тем больше расширялась нервная система ядовитых рек, тем опаснее становилась поверхность — бессознательный ответ насилием на насилие. Вайесс всё понимала, понимала, что некуда выпустить эту ненависть, что невозможно вернуть её в том же объёме, и приходится копить, копить, копить, сдерживаться, страдать от бессилия и бессмысленности. Вся эта ненависть теперь переливалась кровью по её телу, бегала мыслями в голове, Вайесс разделила с миром его тяготы, приняв их на себя вместе с дарами стойкости и мощи. Ради этого она терпела, тренировалась, к этому готовил её Фабула. Она делала это и ради Пустоши, и ради себя самой.
— Пробуй дальше.
— Так и не выходит. Я не понимаю, как это…
— Чем больше тренируешься, тем сильнее контроль.
Вайесс сосредоточилась, насколько это было возможно со скованными за спиной кистями. Хотелось вытянуть руку в направлении мысли, сократить хотя бы на полметра расстояние между собой и целью, сконцентрировать желание в пальцах, как будто от этого стало бы в разы проще. Ей показалось, что песок задвигался, но на лицо налетел ветер, и она поняла, что это совсем не её заслуга. У неё было ощущение, как будто в какой-то части тела появилась новая мышца, но она атрофирована, не проработана, и сейчас Вайесс словно пыталась использовать что-то несуществующее.
— Сколько уже идём-то? — это кто-то спросил за её спиной, тихо.
— Полдня почти, — голос второго был уставший. — Когда привал уже?
— Не будет привала до Аванпоста, — зевнул он. — Глянь лучше на девчонку. Как думаешь, сам смог бы пройти столько?
— Она ещё и этого тащит…
— Я о том же.
— Это дерьмо, — Вайесс прямо видела, как сжались его зубы. Кто другой может сплюнул бы, но здесь, в пустыне, нужно было беречь влагу. — Оскверняет своим существованием нашу землю.
— Думаешь, они всё-таки отступники?
— Думаю, что отступники очень хорошо умеют только две вещи — убивать и держать рот на замке.
— А её ответы?
— Да брехня всё. Будь моя воля, расстрелял бы на месте.
— Заткнулись! Воля, к счастью, не твоя! — один из шедших рядом обернулся — наверное, заместитель, судя по нашивке, — и злобно перевёл взгляд на ботинки болтуна, потом обратно на лицо, передразнивая манеру говорить. — И шагаем молча!
— А… — через минуту попробовал было начать тот, подумав, что зам отвлёкся, но тут же напоролся на ответ.
— Ещё одно слово, и по приходу в лагерь оба… — он показал на говоривших, поводив указательный палец из стороны в сторону. На нём одном были перчатки без пальцев: непонятно зачем, но от этого он как-то выделялся. — …По сто кругов вокруг палатки. Гуськом. С автоматом.
— Так точно!
— Глупо, — он показал пальцами цифру «два». — Я предупреждал.
Вайесс приглушённо прыснула. Захотелось по привычке прикрыть рот рукой, но она вовремя вспомнила, что на них наручники. Зам косо, с неприязнью глянул на неё — наверное, заметил, — но пока ничего не сказал. После этого охота разговаривать отпала у всех. Вайесс отметила, что здесь дисциплина была не чета шестому, где за такие разговоры не то, что не наказывали, — этого даже не замечали.
Дошли до места только к вечеру, и Вайесс узнала нагромождённые из обломков стены, ворота, даже пейзаж вокруг. С рёвом прямо перед ними выехал грузовик, светя фарами в голубой закат. На неё уставились сразу все сидевшие внутри, как на музейный экспонат, но зам нервно помахал им рукой, мол, «сваливайте побыстрее», как будто это могло что-то изменить. Внутри Аванпоста на них всё так же пялились, люди выбегали из палаток, слышались крики командиров, загоняющие всех обратно. Кто-то махал рукой — обычно высшие чины, — зам отвечал тем же. В какой-то момент он похлопал остальных сопровождающих по плечу и что-то им шепнул, после чего те отошли на несколько шагов в сторону, как будто чтобы избежать ненужной рефлексии со стороны зрителей. Потом наклонился прямо к плечу Вайесс, так что его лицо почти касалось её.
— Покажи, где был ваш отряд. Палатки, — произнёс он, еле шевеля губами. Лицо у него было вытянутое и морщинистое, между бровями пролегала складка, так что казалось, что хмурится он постоянно, да и вообще, сам по себе человек очень неприятный. — Глазами. Очень аккуратно.
— Грязная тварь! — послышалось из толпы. Вайесс внимания не обратила, а встретившись глазами с обидчиком, тут же их опустила, после чего медленно перевела на место базирования шестых, выловив взглядом даже знакомое кострище и держа так до тех пор, пока зам не заметит.
— Верно, — через пару секунд неподвижными губами ответил тот. — Попробуем что-нибудь придумать, только не рыпайся, пока не уляжется, договорились?
Вайесс кивнула. Хоть на вид зам и был отморозком, но, похоже, поверил ей. Так или не так, может, удастся попасть в Город без побега — сами довезут. Отряд под рявканье командира скоро разошёлся, остался только зам и ещё двое, державшие их на мушке. Джон всё так же притворялся, что в беспамятстве, но больше не отвечал, так что его пришлось оставить на носилках снаружи под присмотром. В этой палатке она ещё не была — той самой, что больше всех остальных. В ней было несколько отсеков, но основной — центральный — был человек на двадцать, и с краю, с другой стороны от входа, стоял широкий деревянный стол. Сверху, цепляясь за крючок, висела тонкая голубая лампа, но для такого помещения её вполне хватало. За столом сидели двое: один поменьше и постарше — волосы с проседью, лицо испещрено рубцами и язвами, второй помоложе — в очках с тёмными линзами, волосы прямые и топорщатся во все стороны, видно, что пытается заглаживать, но не слушаются.
— Имя? — голос у старика на удивление неприятный, Вайесс и не знала, что речь может так раздражать.