Девочка-лед (СИ)
— Пусть не приближаются ко мне даже! — твердо предупреждаю я его. — Управы на вас нет, обращаться в полицию бесполезно, но если я расскажу Илье, он вывезет всех твоих друзей в мусорных пакетах, понял? Так что оставьте меня в покое!
Я всего-навсего пугаю естественно. Паровозову про случившееся ночью на Рублевке я, конечно, рассказывать не стану. Потому что он поступит именно так, как я озвучила. И точно после этого попадет в тюрьму.
— Ну нааадо же, — смеется Беркут. — Так ты, Лиса, еще и с криминальным авторитетом связалась?
Я в ответ молчу.
— Чего ж этот твой Аль Капоне[16] Валеру-то прошляпил? — презрительно кривит губы идеальной формы. Я застываю, словно статуя. Откуда ему известно имя сожителя матери?
— Как он поживает, кстати? — любопытствует будто невзначай, но я замечаю, как по лицу туда-сюда начинают ходить желваки.
— Почему ты спрашиваешь? — сглатываю и внимательно смотрю на него. Во рту внезапно становится сухо как в пустыне.
— Потому что я все знаю, Лиса, — прищуривается и пожимает плечом.
Произносит это с такой легкостью, словно речь идет о какой-то ерунде. Опускаю глаза в пол. Стыд нещадно заливает полыхающие щеки. Как тогда, когда он поймал меня под лестницей.
Я ВСе ЗНАЮ.
— Ты вернулась домой под утро, да еще и в моих шмотках.
— Замолчи!
— За это он тебя избил ремнем, я правильно излагаю?
Господи. Не хочу, не хочу про это вспоминать!
— Отдай мне ключ, — глухо и отчаянно звучит мой голос.
— Нет, — спокойно и холодно в ответ.
Боженька, дай мне сил, пожалуйста!
— Выпусти меня, Беркутов! — все еще не решаюсь посмотреть на него.
Как же я хочу уйти отсюда!
Он не двигается с места, ясно давая понять, что выпускать меня не намерен. Отпихиваю одноклассника и несколько раз остервенело дергаю ручку, хоть и понимаю прекрасно, что это бесполезно.
— А мамаша, Лиса? Она стояла и тупо смотрела? Не пыталась его остановить?
Глаза начинают жечь проступившие слезы, и я судорожно и отчаянно втягиваю носом воздух, чтобы не расплакаться. Еще чего не хватало. Только не перед ним.
— Валера ваш, гребаный воспитатель, должен был собрать манатки и убраться. И лучше тебе сказать мне, что он так и сделал, — слышу я за спиной и перестаю бессмысленно мучать дверную ручку.
Замираю. Что это значит? Валера неспроста покинул нашу квартиру?
Я гипнотизирую деревянную поверхность, а Роман, кажется, подошел ближе, потому что его голос, пропитанный ядом, звучит совсем близко.
— Мне жаль, что ты не видела в ту ночь это никчемную мразь. Он сам во всем признался, наивно полагая, что я его вот так запросто отпущу.
— О чем ты? — не могу поверить в то, что слышу.
— Скулил как пес, извиваясь на полу, — равнодушно продолжает рассказывать он. — Корчился от боли, извинялся, умолял о пощаде.
— Ты…
Оборачиваюсь и натыкаюсь на его взгляд. В нем столько жестокости и гнева, что по спине непроизвольно бежит холодок.
— Спасибо твоим болтливым соседям. Будь уверена, мучилась эта сволочь долго, — уверяет меня он. — Штаны мои даже попортил. Вырядился, клоун…
Мучилась эта сволочь долго… Он его избил?
Я сглатываю тугой комок, вставший в горле и пытаюсь переварить услышанное. Искренне не понимаю, зачем ему это нужно было. Просто в голове не укладывается.
— Открой дверь, — повторяю настойчиво.
— Скажи-ка, Лисицына, давно твоя мать пьет?
Что угодно от него ожидала услышать, но не вопрос на ту тему, которая болью отзывается в моем сердце. Ни с кем. Ни с кем я не готова обсуждать свою мать, а с человеком, который старательно портил мне жизнь на протяжении двух лет, тем более.
— Давно ты не единственный ребенок в семье? — вскидываю подбородок и внимательно наблюдаю за его реакцией.
Аж в лице переменился.
— Я тебя предупреждал, — цедит он и моментально берет себя в руки.
— Этот Савелий, кто он?
Лучшая защита — нападение, верно? Мне кажется, что в случае с Беркутовым — ответ однозначно да.
— Тебя это не касается, поняла? — разрезает тишину его ледяной тон.
— А твое отчество… Роман Александрович? — деловито обращаюсь к нему я. — Да только отца твоего вроде как Сергеем зовут.
— Лисицына, — на секунду прикрывает глаза.
Трехочковый, пожалуй.
— Знаешь, а мне ведь стало жутко интересно, — нарочно продолжаю я. — Набрала в поисковой системе данные о твоей семье и вот сюрприз, не обнаружила ответа на эти вопросы.
Недовольно поджимает губы и склоняет голову. Ему явно не по душе вот такой наш разговор.
— Скажи-ка, Беркутов, — пародирую я его тон, параллельно поражаясь своей смелости. — Этот ваш особняк полон скелетов, не так ли?
Надо видеть его лицо. В глазах мелькает предупреждение и угроза. Я точно по минному полю иду. И с минуты на минуту будет взрыв. Атомный, похоже.
— Закрой. Рот, — голос полон стали.
— Неужто мальчика в той комнате вы ото всех скрываете? — все же выдаю свою невероятную версию я.
Шах и мат.
Задышал чаще. Грудь под рубашкой вздымается. Уничтожает меня тяжелым взглядом. Аж не по себе становится, но меня уже не остановить.
— Как это низко, если честно. Дай угадаю, больной мальчик совершенно не вписывается в эту вашу идеальную картину?
— Замолчи! — нависает надо мной грозовой тучей.
— Не я начала! — напоминаю я ему.
Роман стоит непозволительно близко. В нос сразу пробирается этот его запах. Запах сосны, кедра и корицы. Его свитер до сих пор пахнет также.
— Ты страх потеряла? — подается вперед.
Я непроизвольно отшатываюсь к двери. Парень явно на грани.
— Только попробуй кому-нибудь ляпнуть про Савелия, — произносит он, испепеляя меня потемневшими от злости глазами. — И, клянусь, этот твой сутенер на тонированной ладе тебе не поможет!
Немая пауза.
— Мой… кто?
Яростно стреляю в него глазами.
— Ты просто… урод.
Хочу отойти, но он меня не пропускает, толкая плечом назад.
— Услышала. Меня? — вкрадчиво. По слогам.
Ни слова ему в ответ. Из вредности, конечно же, и это явно выводит его из себя.
— Так что с отцом, Роман Александрович? — решаю все же добить его я.
— Ты себя бессмертной возомнила? — хватает за плечи. — Не умеешь рот вовремя закрывать?
Мне не по себе, что он стоит всего в шаге от меня. Кажется, даже воздух загустевает от напряжения. Я таращусь на него, рассматривая в деталях его лицо. Брови сошлись на переносице, на скулах еще отчетливее проступили мышцы, потому что челюсти сжаты так плотно, что кажется, будто я слышу, как заскрипели его зубы.
— Тоже какая-то грязная тайна, да?
Похоже, у меня напрочь отключился режим самосохранения. Я, признаться, увлеклась, опьяненная своей внезапной победой в этой шахматной партии. А нечего было совать нос туда, куда не следует. Происходящее в моей семье — его касаться не должно.
— Заткнись, Лисицына, просто послушай меня и заткнись, — наклоняется еще ближе, тяжело дыша.
Сама того не осознавая, я, видимо, залезла туда, куда не следовало. Сейчас, глядя на его пограничное состояние, начинаю ясно это понимать, однако, в то же время, желание продемонстрировать некую власть над ним — гораздо сильнее. Потому что это чувство рядом с ним я испытываю впервые и буквально упиваюсь им.
— А что такое? Задела за живое, да? — не могу притормозить. Самой не верится, что веду себя подобным образом.
— Ты ни черта не знаешь! — резко дергает головой.
От нервного перенапряжения я начинаю смеяться. По-другому эту свою неадекватную реакцию я объяснить не могу.
— И не хочу знать, Рома, я ненавижу таких, как ты. Эта твоя идеальная жизнь, если копнуть, не так уж идеальна, верно? Брат и отец, который и не отец вовсе.
— Прекрати, просто замолчи! — вымученно повторяет он.
— А ты заставь меня! — толкаю его в грудь, провоцируя.