Гномон

— На одной стороне чего?
— Дела, конечно. Но, возможно, и всего остального.
— И в чем ваш интерес?
— Во всем?
— В этом деле.
— Хорошо. Недавно мне поручили уладить кое-что с некой группой людей. Это личное дело — долг, который нужно отдать.
— Они называют себя Огненными Судьями?
— Увы, в этом отношении вы вполне правы. «Огненные судьи» день через день играют часовой сет в «Герцоге Денверском» на набережной. Новая волна, классический фьюжн. Чувствую, вам понравится. Нет, я ищу кого-то другого.
Инспектор пытается понять, означало ли это «да». Тонкая улыбка как бы говорит ей: раз ты проявила грубость, гадай сама.
— А когда вы их найдете, этих людей?
— Извините, но это тайна клиента. Скажу только, что, с одной стороны, я глубоко уважаю их работу, но меня беспокоит их конечная цель. Опять вопрос направления, видите? Их выбор определит и мою реакцию.
Огненные судьи. В обычной ситуации она уже поискала бы это словосочетание через очки, сравнила бы вторичные значения с контекстом. Но не в Фарадеевой клетке Дианы Хантер. Ладно, потом. Нейт представляет себе, как садится за свой стол и запускает поиск, чтобы точно не забыть это сделать.
Виски пахнет восхитительно. Она пьет. Глупо, конечно. Но если Лённрот хочет ее отравить, это, наверное, самое неэффективное покушение, какое она может вообразить.
— Среди этих людей была Диана Хантер?
— Тут все сложнее. Я полагаю, что в конечном итоге — и учитывая тот факт, что она мертва, это затасканное выражение обретает свою истинную важность, — нет.
— Но связана с ними.
— О да.
— И связана с вами.
— Вы не находите, что попросту все нынче связаны? Даже такой человек, как миссис Хантер. Инспектор, я за вас беспокоюсь. Я разрываюсь на части. Боюсь, это дело заведет вас в такие места, где вы не будете в безопасности.
— Какое рыцарское благородство.
— Считайте, что это профессиональная этика.
— Потому что вы — детектив.
— Или хитрый обманщик? Простите. Я ничем от вас не отличаюсь. Точнее, почти ничем. Вы — недвусмысленно явлены в обществе, в котором живете. Я же лишь подразумеваюсь. — Длинные пальцы поглаживают сигарету. — Где детектив, там и увеличительное стекло. Где стоит орган, будет и органщик.
На миг она слышит «обманщик».
— Так на кого вы работаете?
Вздох — вызванный, как ей кажется, вопиющей прямолинейностью.
— На определенном этапе, инспектор, вам придется задать себе один вопрос. Это длинный вопрос. Не тот, на который можно ответить или хотя бы сформулировать несколькими словами. Он выражается в этапах, ибо ответ на каждый раздел открывает врата к следующему. Истина в угловом моменте: узор откликов вокруг центрального ядра. Вы — женщина, которая счищает шелуху с луковицы. Каждая открывает ответ, исчезает, и появляется следующая. Все правдивы, и в каждой кроется намек на происхождение следующей, пока однажды взору не откроется целостность, и она окажется вовсе не такой, как предполагали отдельные части. «Я коснулся слона, и он похож на дерево». Понимаете? Наверняка вы уже это слышали. Но все начинается очень просто.
— Как?
— Вы спросите: «Убили они ее или нет?»
— Это и есть предмет моего расследования.
— Нет, нет. На данный момент вы ведете лишь собственное расследование. Ищите подходящую головоломку, что-то подозрительное: кровать, привинченная к полу; краденый гусь; бородатый лепидоптеролог.
— Ладно. В данном случае «они» — это кто?
Голова скашивается налево, затем направо, слишком медленно. Инспектор понимает, что Лённрот качает головой, но не умеет этого делать.
— Что бы вы сделали, если бы в процессе дознания узнали, что мир приближается к своему концу? Продолжили бы расследование или побежали на улицу голышом, чтобы провести последние часы существования в плотских радостях? Думаете, один вариант лучше другого?
— Миру не грозит скорый конец.
— Кто может сказать наверняка?
Нейт не отвечает, и через некоторое время Лённрот продолжает:
— Что ж, хорошо. «Они». Вечные «они» любого детектива. Враги. Казнокрады и отравители. Стеганография повсюду. Но вы спустились на круги своя и полагаете, что из нижнего мира выудите правду о Диане Хантер, но там найдете лишь духов и призраков. Если приведете их за собой в мир яви и не будете слишком строго испытывать их реальность, вам дадут повышение и назначат следующее дело. Если обернетесь и усомнитесь в них, они растают во тьме, а вы собьетесь с пути. Странствие может закончиться печально. Быть может, вы поймаете своего убийцу. Или просто убийцу. А может, не было никакой Дианы Хантер и никакого мира до вчерашнего дня, а завтра снова ничего не будет. Простите: я лишь хочу посоветовать вам отступиться и прекратить охоту.
Инспектор пожимает плечами с некоторым сожалением: она знает, что для этого слишком поздно.
— Вы прощены. И к тому же арестованы. У вас есть право на защиту и право подать апелляцию по поводу своего задержания в случайно избранный комитет равных. Я информирую вас о своем намерении обратиться за ордером на расследование вашего участия путем прямого считывания памяти и чувственных впечатлений. Вы можете ничего не говорить, но прямое словесное описание всех ваших действий может оказаться для вас более приемлемым и будет принято постольку, поскольку позволит обеспечить необходимый уровень общественной безопасности.
Идеальная бровь взлетает вверх, угольная на мраморе. И снова эта невыносимо спокойная улыбочка.
— Обменяемся последней парой вопросов в духе детективной коллегиальности? Так бы поступил Богарт.
Она чувствует напряжение в этом гамбите и сама себе удивляется, когда говорит:
— Один вопрос.
— А у меня их, похоже, два. Может, согрешим вдвойне?
— Один.
Вздох.
— Что ж, хорошо: как вы думаете, давно ли начался допрос Дианы Хантер?
Она отвечает без колебаний:
— Дела по дознанию всегда закрываются в течение двенадцати — восемнадцати часов. У людей просто нет больше данных в головах.
Уже отвечая, она поняла, что, если бы было так, Лённроту не пришлось бы задавать этот вопрос.
Лённрот кивает:
— Совершенно верно.
Нейт размышляет и говорит:
— Расскажите о дневниках.
— Набор записей, вероятно, для романа, который она так и не написала. Образы и личность. Понимание того, кем она была и как такой стала. Мне они ценны, но вам — куда меньше. Мелочи дороги коллекционеру.
Инспектор качает головой:
— Я думала, у нас честная игра.
— Ну, фраера всегда так думают.
Лённрот поднимается и протягивает обе руки, будто для наручников, но затем с неимоверной быстротой сокращает расстояние между ними. Нейт хватается за тазер, но сильная ладонь падает ей на плечо и зажимает нерв, потом другая охватывает ее голову. В следующий миг инспектор летит в стену. Она узнает репродукцию картины из серии «Собаки играют в покер» Кулиджа. Казалось бы, они должны быть повсюду, но Нейт вдруг понимает, что эта — первая, которую она увидела в жизни, а затем врезается в стену. Дом Дианы Хантер построен угнетающе надежно. В более современном жилище она пробила бы дыру в гипсокартоне, но только не здесь. Нейт сползает вниз по стене и болезненно падает на пол. Комнату загораживает огромная, смехотворно грозная тень. Кулак разбивает ей губы, а когда Нейт сворачивается клубком, чувствует, как на ее ноги и корпус обрушиваются удары ботинок, размеренные и сильные.
Больно, но она не умрет. Это уже понятно. Кости не ломаются. Избиение — тоже послание.
— По традиции, сыщика в первой главе должны отметелить, — с преувеличенным отвращением бросает Лённрот, — но мне все время кажется, что должен быть более легкий путь.
Снова удары ботинок. Наконец один из них приходится в затылок, что приносит своеобразную передышку.
* * *
Где-то на горизонте рокочет гром; инспектор сидит на скамейке в парке и кормит голубей. Обычно она этого не делает. Голубей считает чем-то вроде летучих крыс: кормить их — чрезвычайно антиобщественное деяние.