Кудряшка

«Принять к сведению полученные тревожащие данные. Провести изучение морально-психологического климата во всех коллективах. Провести проверку служебной деятельности начальника ОРЧ полковника милиции Н. В. Хохрякова на предмет соответствия занимаемой должности!»
 
После того как полковник Хохряков слетел с должности, я, как говорится, «проснулась звездой».
Меня теперь возили по всем отделам, как «особого проверяющего», и даже самые борзые начальники передо мной заискивали. Кроме того, мне объявили благодарность и дали денежную премию.
Одно за другим я писала заключения на имя генерала. Это были мои первые сочинения, пусть не вполне художественные, но, во всяком случае, выделяющиеся в ворохе формальных и косноязычных милицейских докладных записок и рапортов.
– Как вы выросли за год, Викочка… Виктория Сергеевна, – тепло сказал Сергей Петрович на своём последнем банкете. Он грустно улыбался и вопреки обычной устойчивости к спиртному выглядел захмелевшим.
Мы провожали его на пенсию. Наш добрейший начальник, который, казалось, всё больше терял интерес к службе, словно истратил отпущенные на неё физические и душевные ресурсы, наконец-то написал рапорт об увольнении и ушёл на гражданку, в охранное предприятие. Его место занял энергичный, деловитый, относительно молодой карьерист. Впрочем, у этого нового руководителя обо мне с первого дня было сформировано благоприятное мнение. Ещё бы – такая слава! Меня теперь настолько ценили, что даже задали вопрос: чего в первую очередь не хватает «морально-психологической» службе? Я честно ответила: кадров.
В одних подразделениях уже работали психологи, в других – ещё нет. За последний год мне удалось трудоустроить кое-кого из безработных однокурсников. Теперь же генерал потребовал: психологам быть везде!
Меня назначили ответственной за отбор психологов. Каждый день приходили кандидаты, и я «проводила кастинг», выбирая «лучших из лучших». Впервые у меня образовалась своя команда! Вместе нам чёрт не страшен, думала я. Не говоря уже о всяких Хохряковых…
Однако случилось так, что после блистательного рывка моя карьера, набиравшая высоту, как самолет над лётным полем, вдруг «ткнулась носом в землю». Вскоре выяснилось, что в ближайшем будущем меня ожидают декретный отпуск и бутылочно-пелёночная канитель.
Я была беременна! Гришка, как всегда, оказался прав.
 
Глава 11
 
Мучительное взросление
 
Мы пили чай на моей кухне. Гришка, правда, ещё отхлебнул пару глотков из принесённого с собой пузырька, но больше для приличия. Он знал: меня мутило даже от запаха. Я теперь брюзжала, как взаправдашняя жена, когда Алексей приходил с работы поддатый. Или когда в радиусе нескольких метров от меня появлялся кто-то прокуренный. Моя мама и курящие гости, такие как Гришка, выходили курить на лестницу.
– Гришка, скажи, чем девчонка с ребёнком отличается от бездетной?
Гришка внимательно посмотрел на меня и честно задумался.
Сказать по правде, я ожидала услышать от Гришки какие-нибудь интимные подробности. Однако он произнёс:
– Девчонка с ребенком более эгоистична.
– Как это? – удивилась я.
– Ну, – пояснил Гришка, – когда девчонка бездетная, то она готова ради любимого на всё. Отдаст ему свои деньги, пропишет у себя, будет пирожки печь… А если у неё есть ребёнок, то она уже, вишь, прикидывает: может ли мужчина и её, и сопливого Иван Иваныча прокормить, одеть, защитить. Если не может он этого, то – коленом такого под зад.
Я кивнула: ясно! Для Гришки женщина с ребёнком была каким-то двухголовым сверхтребовательным существом…
А что чувствовала я?
Я никогда не держала на руках младенца. У меня не было ни младших братьев и сестер, ни даже подружек с детьми. Правда, одна девочка из моего дома родила в пятнадцать лет и вышла замуж по справке. Поскольку мы дружили в детстве, вместе играли в казаков-разбойников, я иногда подходила к ней, увидев на бульваре с коляской. Расспрашивала о жизни, сюсюкала с малышом… Однако положение той девочки, несмотря на то что отец ребёнка не бросил их обоих, представлялось мне незавидным, ну а будущее… Никакого интересного будущего для этой Светы я попросту не видела!
Как и для себя теперь…
– Гришка, мне страшно! Очень страшно, что ребёнок задавит во мне личность, – призналась я в том, в чём не могла признаться даже близким подругам…
А впрочем, есть ли у меня подруги? А если есть, то где они? Почему не сидят со мной на кухне, не утешают, не поддерживают?
Гришка выслушал и опять посмотрел – не в глаза мне, а будто в душу – своим особенным взглядом. Так понимающе и грустно, как он, смотреть не умел никто. Это были глаза не друга, а собаки: преданные, всепрощающие. Глаза спаниеля или эрдельтерьера. Или рыжего, как Гришка, шотландского сеттера.
Правда, я-то знала, как эти карие глаза с жёлтыми точечками в считанные минуты умели становиться нахальными или пустыми. Но не сейчас.
Гришка кивнул, понимающе и грустно.
– Я знаю, девочка. Это действительно очень страшно, – тихо произнёс он.
Я подлезла под его руку, и Гришка, осторожно обняв меня, похлопал по плечу.
В кухне было тихо, только поздняя муха жужжала, запутавшись в тюлевой занавеске. Мы сидели обнявшись.
А потом пришла мама. Она обрадовалась Гришке, и мы ещё попили чаю.
В Петербурге обживалась, по-хозяйски расхаживала, шурша подолом, хмурая и неприветливая осень девяносто восьмого года. Сухое, страшное слово «дефолт», похожее на щелчок пистолетного затвора, повторялось в очередях, в транспорте, в курилке.
Мою маму беспокоило то же, что и всех: когда выплатят задолженности по зарплате, как низко падёт рубль и до какого предела поднимутся цены?
– Они не угомонятся, пока всех нас не сделают нищими, – пожав плечами, заметил Гришка. – А что им? Проблемы индейцев шерифа не трахают!
Мы все смотрели в будущее с тревогой. А я теперь – и вовсе панически.
Пока мама крутилась на кухне, я, как заправский психолог, выливала на Гришку свои внутренние проблемы, а он, хоть и позёвывая, честно меня выслушивал.
Я рассказывала о том, что, сколько я себя помню, во мне всегда жили страхи. В детстве это были: старик с мешком, в котором сидят непослушные девочки, красная гитара из пионерских страшилок, электрики, которые отключат свет, если я не стану есть кашу… Электриками меня пугала старенькая няня. Я была такая тощая, хоть и живчик, а ела плохо – вот ей и приходилось включать фантазию на полную катушку. Потом я выросла, и страхи мои повзрослели. Сейчас это страх бедности (например, я боюсь, что льготы отменят или пайковые отберут). И страх старения. Молодость проходит ведь?
Проходит… И страх темноты! У меня ночью всегда горит свет на кухне, в туалете или в ванной. И я ругаюсь с домочадцами, жалующимися, что электричество дорого стоит, и оставляю свет…
– Ой! Пойду Нинке позвоню, – вдруг взглянув на часы, спохватился Гришка.
Он вышел в прихожую, и вскоре я услышала его непривычно мягкий, почти заискивающий голос:
– Слышь, Нинка, я тут к Валерке Фролову заскочил, буду позже. Не сердись, а…
Когда Гришка вернулся на кухню, выражение его лица было по-детски безмятежным. Как будто и не врал жене только что!
А потом пришёл Алексей. Он был хмур, с Гришкой поздоровался сухо, и тот как-то быстро ретировался. И осадок остался, как будто муж своим приходом вспугнул что-то хорошее…
На следующий день я узнала, сколь плохи Гришкины дела.
Напоминаю для тупых, что я ещё и работала! В обеденный перерыв мы с сотрудниками пошли в столовую правительства Ленобласти. Там были вкусные и дешёвые комплексные обеды, и МВД заключило с ними договор на нашу кормёжку.
По дороге мы потеряли Гришку. Заметив, что он отстал, я обернулась и увидела жуткую сцену: Гришка ругался с женой. Растрёпанная, взвинченная, размазывающая слёзы по лицу, его жена сейчас совсем не походила на ту Нинку, гладкую и надменную, которую я видела с Гришкой на балах в ДК милиции.