Чужая земля
Глава VII
Детский дом номер один помещался в здании бывшей духовной семинарии, на Малой Фоминской. Трехэтажный, выкрашенный желтой известкой, он стоял посреди обширного парка. Позади главного корпуса располагались хозяйственные постройки и флигель, где жили учителя. Революция изменила предназначение семинарского здания, но не изменила его облика и того особенного духа, который был заложен архитектором. Даже ясным днем в бесконечных коридорах стоял полумрак, высоченные своды превращали веселый детский смех в гулкое бесформенное эхо.
От толстых, в два аршина, стен веяло замогильным холодом и угнетающей тоской. Долгими зимними вечерами ветер уныло завывал в печных трубах, и весь дом вздыхал и жаловался на свою судьбу, поскрипывая балками потолочных перекрытий да постукивая железом по прохудившейся крыше. И так же, как много лет назад, юные обитатели дома сочиняли всяческие истории, одна страшнее другой. Еще начинающие богословы любили поговорить о том, что семинария построена на проклятом месте, а уж детдомовцы и вовсе взяли за привычку пугать друг друга байками о чертях и домовых. Педагоги пытались бороться с подобными проявлениями «дремучих суеверий» среди детей, однако воспитанники-атеисты упорно продолжали вести ночные разговоры о нечистой силе.
Андрею детский дом сразу не понравился. Настораживали улыбчивые, но малообщительные учителя и недоверчиво-испытующие взгляды ребят. Сразу была заметна странная зависимость педагогов и воспитанников от хозяйственного персонала. Учителя и дети покорно сносили упреки и грубые шутки поваров, снисходительно пожимали плечами на ворчание угрюмого сторожа Капитоныча и беспрекословно выполняли сумбурные приказы коменданта Веры Петровны. И все же наиболее неприятным оказался сам заведующий, Родион Донатович Чеботарев, пучеглазый субъект лет сорока от роду, с толстыми масляными губами и одутловатыми щеками в сосудистых прожилках. Принимая от Андрея документы на назначение, Чеботарев прочел новому учителю пространную лекцию об особенностях воспитания бывших беспризорных. Говорил заведующий самозабвенно, подзадоривая себя красочными эпитетами и сравнениями. По мере возбуждения его лицо стало багровым, пухлые щеки мелко затряслись в такт энергичным движениям гладко выбритой головы. На протяжении речи Родион Донатович несколько раз прерывался, подходил к графину с питьевой водой, чтобы проглотить стаканчик, и продолжал свой монолог. «Никак, с похмелья, скотина, – подумал Андрей. – И, судя по физиономии, такое с ним случается нередко».
В первый же день тайная миссия Рябинина чуть не закончилась провалом. В коридоре ему повстречалась Катенька. Ее темные волосы отросли, она немного поправилась и, хотя теперь носила ситцевое платьице, по-прежнему походила на мальчишку.
– Здравствуйте, товарищ Андрей! – смущенно улыбнулась Катенька. – Помните меня? Мещерякова я, знакомая Миши, ну… Змея.
– Прекрасно, Катюша, помню, – Рябинин торопливо оглянулся по сторонам.
Коридор заполняла шумная толпа воспитанников – только что прозвенел звонок со второго урока.
– Идем-ка в сторонку, поговорим, – предложил Андрей.
Они зашли в пустой класс и устроились у окна. Катенька удивленно поглядывала на Рябинина и нетерпеливо болтала у колен брезентовым ученическим портфелем.
– М-м… как твое здоровье? – покосившись на плотно прикрытую дверь, справился Андрей.
– Спасибочки, хорошо, – тряхнула вихрастой головой Катенька. – После больницы – вот, вернулась сюда. А Мишку… – она коротко вздохнула, – говорят, в колонию упекли…
– Выпустят, скоро выпустят, – собираясь с мыслями, бросил Рябинин.
– Взаправду выпустят? – Карие глазки Катеньки радостно блеснули. – Он же неплохой парень, добрый!
Она густо покраснела и вдруг спросила в упор:
– А вы-то как в детдом попали? Мишка рассказывал, будто вы – в ГПУ.
Андрей взял девочку за руку.
– Слушай внимательно: я здесь с важным заданием, – строго проговорил он. – Звать меня нужно Ивановым Андреем Петровичем. Запомнила? Петровичем! О том, что я чекист, – никому ни слова, ясно?
– К-конечно, – испуганно пробормотала Катенька.
Она нахмурилась, что-то припоминая:
– Подождите-ка… Это из-за письма товарищу Черногорову? Ходили слухи, будто старшие ребята написали о тутошних безобразиях.
– Верно. Мы решили во всем разобраться, – кивнул Андрей.
– В самом деле?
– Да.
Катенька схватила ладонь Рябинина:
– И эту гадину взаправду уберут?
– Чеботарева? Непременно. Однако для начала необходимо подтвердить все то, о чем писали ваши ребята…
– Говорите тише! – шепотом оборвала Андрея Катенька и оглянулась на дверь. – Тут каждое словечко слышно, крысы и те по ночам топают, как кони… Я догадываюсь, кто мог написать товарищу Черногорову. Они все-все расскажут!
– Помоги нам встретиться. Только чтобы никто не заметил. И не посвящай в наши планы посторонних.
– Я скажу двоим, самым верным! – торжественно заверила Катенька.
* * *Перед ужином детдомовские мальчишки бились на спортивной площадке в городки. Рябинин вышел посмотреть игру. К нему подошел хмурый невзрачный подросток.
– Добрый вечер. Казаков я, Иван, – буркнул он, глядя себе под ноги. – Катерина мне все про вас обсказала…
От истории четырнадцатилетнего паренька у Андрея поползли по спине мурашки. По словам Вани, в детдоме укоренилось воровство и жестокое обращение с воспитанниками. Каждую пятницу перед началом базарного дня к продуктовому складу подъезжала телега, которую грузили предназначенной детям провизией и увозили в неизвестном направлении. За малейшие нарушения дисциплины Чеботарев карал постановкой коленями на горох, позорными выволочками перед строем и принудительными повинностями по очистке конюшен и отхожих мест. За выход в город без сопровождения учителя, побег, общение с уличными беспризорными, курение и воровство сажали в специально оборудованный карцер. Дня два-три, а то и неделю наказанный сидел в полутемной каморке на хлебе и воде. Учителя предпочитали о произволе заведующего помалкивать, боясь потерять работу и кров, а остальной персонал был заодно с Чеботаревым, потому как помогал ему расхищать детдомовское добро.