Чужая земля
Андрей покачал головой:
– Смело и уверенно крутить-вертеть «Императора» не хватает фактов. К тому же, он сам стал понимать, что его хотят использовать в новой игре. Посему Татарников охотно дает показания по хозяйственным преступлениям, но не идет на провокации по криминальным вопросам. Ему очень хочется побыстрее получить срок за дачу взяток Сахарову и улизнуть из рук Черногорова.
– Да так в конце концов и получится, – пожал плечами Старицкий. – Его вины Черногорову не доказать.
– Ежели в конце концов Татарников ее добровольно не признает! – невесело усмехнулся Андрей.
– Ах вот оно как! – поднял брови Георгий.
– А ты как думал? ГПУ – организация серьезная.
– Подожди-ка, – оборвал Рябинина Старицкий. – А как же с пресловутой честностью товарища Черногорова? Ведь как ни допрашивай Татарникова, как ни напирай, – когда-нибудь станет ясно, что он не причастен к деятельности Гимназиста.
– У Кирилла Петровича свое понимание справедливости, – вздохнул Андрей. – Для него Татарников – капиталист, да еще и жулик в придачу. И первое, и второе достойно наказания. Причем сурового!
– Классовый подход?
– Именно. Потому и не хочет Черногоров видеть в покойнике Федьке Фролове Гимназиста, потому и отмахивается с пренебрежением от торжецких мужиков-бандитов. Что ему эти лесные разбойники, которые промышляли-то невесть где, в отдаленном уезде, в «гнилом углу»? Ему и собственно Гимназист не так уж важен – важно то, что банда была связана с Изрядновым, который изменил партийному долгу. Вот она схема Черногорова: предатели-партийцы спелись с классовым врагом Татарниковым и уголовными элементами, начали подтачивать советский строй. А значит, громить врагов нужно по всем фронтам, как привыкли, – и капиталистов-нэпманов, и взяточников-партийцев, и уголовных бандитов. Вот тебе и «справедливость по Черногорову»: не добьешься благодатной и счастливой жизни для трудящихся, покуда не разгромишь скопом всех «смрадных гадов».
– М-да-а, чувствуется размах, – протянул Георгий.
– В этом – сила большевизма. Они все делают с размахом, широко, безжалостно, радикально, сплеча. Не нравится, не идешь в ногу – рассуждать не будут, – бьют так, что дух вон! Жестоко? Зато другим неповадно будет. Для них все пути назад отрезаны, все мосты сожжены.
Андрей достал папиросу и долго не мог прикурить, ломая спички.
– Я… на всех фронтах… от Припяти до Байкала… так не волновался, как на службе в ГПУ… – задувая огонек, негромко проговорил он. – Эта организация – как хирургический срез всего нашего чертова советского строя…
– В поезде я перечитал теперь уже старый роман, – глядя куда-то в сторону, задумчиво сказал Старицкий. – Помнишь «Санина» Михаила Арцыбашева? Знаю-знаю, что ты хочешь возразить – грубо, стилистически простовато и наивно… Я не об этом – о самой идее. Ведь именно сейчас, после ужаса трех революций, до меня дошло, что интеллигент-нигилист Владимир Санин, бывший участник революционного движения, бунтарь по природе, – и являлся тем фантастическим снадобьем от революционной заразы. Маловато нашлось в России таких до цинизма беспринципных «сверхчеловеков», которые смогли противостоять смуте, без пошлых угрызений совести и интеллигентских мечтаний. Ни мудрые либералы-милюковы, ни жертвенные патриоты-корниловы были нужны России, а холодные прагматичные Санины!
– Где же, позвольте спросить, были вы, господин Старицкий, – холодный и прагматичный сверхчеловек? – скривил губы Андрей.
– Я и мне подобные слишком поздно это поняли, – ответил Георгий. – Нас сделало прагматиками и циниками уже время революций. И стали мы таковыми не по воле ума, а вопреки суровым обстоятельствам.
– Пытаешься оправдаться? – усмехнулся Рябинин.
– Вовсе нет. Бессмысленный и беспощадный русский бунт следовало предотвращать не в семнадцатом году. И даже не в пятом! Раньше, намного раньше. В те далекие времена, когда безусые юнцы рвали бомбами на части Императора-Освободителя! Когда, вслух порицая, в душе, по интеллигентской мягкотелости, мы их жалели: ах, ведь юноши пострадали за высокие идейные ценности! Боже мой, ведь они – герои! Ах, ах и ах! Кто из молодежи тогда не сочувствовал этому узколобому зверью? Да и как можно не сочувствовать, не сопереживать? Великая Россия с ее царями, орлами, титулами, архиерейскими соборами, запахом ладана, купеческим разгулом, беспробудным пьянством, лакейством, генетической ленью и консерватизмом – скучно! Банально. Неинтересно! А тут – пафос героизма, жертвенность «во имя», и кругом – слова: «благо человечества», «мученичество за простой народ», «не ради корысти и чинов»…
Общество не сумело создать нравственного идеала человека новой эпохи, а революционеры это сделали с успехом. Те же, кто не стал революционером, разочаровавшись как в умирающем патриархальном мире, так и в наступающем буржуазном, уходили в спиритизм, наркотики и декадентство. Хрупкие и ранимые натуры – просто стрелялись.
Не царь и министры, не помещики-фабриканты, не департамент полиции виноваты в том, что пришли большевики, а все глупое, наивное, сентиментальное русское общество. Ладно уж не поняли скандального Арцыбашева и его пугающего Санина! Так ведь не поняли и предостережения прозорливого Достоевского; не поняли и здорового рационализма Чехова: пора, пора, братцы, рубить старый вишневый сад, гнать его никчемных слезливых обитателей в шею! Не уразумели русские головы, что не к бунту призывал писатель, а внушал мысль о целесообразности нового буржуазного строя – власти здоровых, сильных, прагматичных людей. Кто, как не они, должны были остановить смуту? Нет же, мы солидарно, по помещичьей, интеллигентской и разночинно-нигилистской привычке считали всех оборотистых деловых людей ворами, презирали всякое изобретательное начало. В итоге право на все передовое осталось за бунтовщиками. Общество само сделало им такой подарок.
– К каким все же любопытным выводам приводит дорожное чтение! – со смехом воскликнул Андрей.
Старицкий тоже расхохотался, вскочил на ноги и прошелся по комнате.
– Понимаю твой сарказм, – махнул он рукой, – однако мне ничего не остается, как предаваться чтению и философским размышлениям. Не так давно мой упрямый злобный ум был загружен составлением всевозможных подленьких преступлений, а теперь – пожалуйте: он в бездействии! Благоволите, милостивый государь, внимать результатам работы моего скудного ума в новых, нетипичных для него условиях.