Чужая земля
Мозалев – хвать за револьвер, хотел меня в кутузку волочь. Да люди помешали. Мигом схватили они Гепеу, отняли револьверы с винтарями и спровадили в поле. С народом-то не поспоришь, народ – сила великая. Так вот, выгнали мы их и уселись покумекать: что ж нам теперича делать. Гепеу – оно понятно, еще не раз возвернется, а нам-то что? Куда ж дальше-то? Ну, Бог не выдаст – свинья не съест, как говорится. Пришлось опять, как в семнадцатом годе, подымать самооборону, караулить денно и нощно. Встала нужда и с соседними обществами снестись – бунтовать всем миром веселей. Как стемнело, подожгли на лугах стога. Сбежались мужики из Щербатовки, Бобылева, Спасского. Стали держать совет. Соседушки нас поддержали и обещались быть заодно. А утречком, на зорьке, явился Мозалев с подкреплением. Караульщики их пугнули – пальнули поверх голов для острастки. Потом они еще не раз совались, а мы кажный раз упреждали… Теперича, коли власти одумались и пошли навстречу, крестьянство, само собой, поклонится. Отрядим депутации, снизим, даст Бог, налог, помиримся. Ребятушек наших служить отправим, однако ж злоба у Мозалева на Вознесенское останется! Почует он себя обделенным, потому как гордыня его не умиротворилась; не он, вишь, сумел-таки договориться с мужиками, а Андрей Николаич. Во-от, об энтих «узелках» я и вспомнил. Не стерпит Мозалев обиды, будет нам палки в колеса втыкать. С него – станется! Найдет увертки, чтоб обвинить Вознесенское в каком-небось грехе смертном, и полетит все согласие наше с властями в тартарары.
Крестьяне понурились и удрученно засопели.
– Понимаю, что вас настораживает, – быстро заговорил Рябинин. – Однако и здесь я могу помочь. Во-первых, необходимо сегодня же выдвинуть депутатов ото всех близлежащих сел в уездную комиссию по урегулированию цен. Во-вторых, следует вернуть вознесенских призывников на сборный пункт. И их, и депутатов я лично провожу под охраной подчиненных мне кавалеристов. В-третьих, вы обязаны вернуть в село Рыжикова. Его возвращение – верный залог успеха, выражение доброй воли крестьян. Наконец, в-четвертых, осмелюсь предложить вам одну хитрость, – Андрей тонко улыбнулся. – Ежели вы, конечно, будете хранить тайну…
Мужики послушно закивали.
– …Самое лучшее для нейтрализации Мозалева – это пустить в Вознесенское и близлежащие села по два десятка подчиненных мне кавалеристов. Ежели недельку-другую у вас постоят бойцы Красной армии, вам будет не нужна самооборона. Кроме того, и губкому партии и особенно руководству территориального ГПУ станет ясно, что крестьянство не опасно, – ведь оно добровольно пригласило красноармейцев для наведения порядка. Потребность в надзоре Мозалева сама по себе отпадет.
Мужики радостно загоготали.
– Умен ты, Андрей Николаич, – со смехом махнул рукой Прокопий Степанович. – На том и порешим. А красноармейцев мы примем и на постой возьмем. Чай, не оскудеем, прокормим.
Рябинин вспомнил разговор с Черногоровым и призвал собрание к вниманию.
– Забыл, граждане, еще об одном обстоятельстве… – Он нахмурился. – Руководство ГПУ настаивает на сдаче оружия…
На миг повисла напряженная пауза, и вдруг крестьяне взорвались гневными возгласами:
– Еще чего вздумали!
– С голыми руками оставить хотите?
– Вишь, каков – оружье ему отдай! Не бывать такому!..
Прокопий Степанович вскочил и застучал кулаком по столу:
– А ну – тихо! – грозно прокричал он и мигнул Николаю.
Успокоив с помощью сына разбушевавшихся товарищей, Лапшинов смахнул пот со лба и устало опустился на стул:
– Ишь, взвились… – прямо как коршуны… Думать надоть, а не… Разве впервой велят оружье сдать? И в двадцать первом в подпольях шарили, и раньше бывало. Нешто мы не ученые?.. Предлагаю так: отдадим винтари, а охотничьи – оставим, – он посмотрел на сына. – Сколько у нас винтарей?
– Штук с двадцать «трехлинеек» и дюжина «берданок», – не задумываясь, ответил Николай.
– Вот их-то и сдадим, – развел руками Прокопий Степанович и обратился к Андрею. – Договорились?
– Принято, – согласился Рябинин. – Боевое оружие будете сдавать командирам кавалерийских отрядов, которые станут по селам. Распоряжение я отдам.
Прокопий Степанович оглядел собрание:
– Все согласные?
Мужики закивали.
– А раз так – поспешайте к своим обществам, созывайте сходы и посылайте в уезд депутации. Мы тож немедля народ соберем… Все, ступайте с Богом, дайте Андрей Николаичу передохнуть от забот.
Лапшинов позвал сына:
– Николай! Звони на сход – через полчасика и начнем.
Между тем крестьяне по очереди подходили к Рябинину, подолгу трясли руку и кланялись. Наконец, перекрестившись троекратно, вышли из избы. Разминая ноги, Прокопий Степанович медленно прошелся по горнице.
– М-да, устроили мы тебе баню, – почесав затылок, проговорил он.
Андрей облегченно вздохнул:
– Наудачу быстро управились.
– Счас Николка возвернется – велю пообедать принести, – глядя на Рябинина с неподдельной теплотой, сказал Лапшинов. – До сходу успеем. Небось, с дороги-то притомился, да и я чтой-то на грех оголодал.
– Благодарю за приглашение, однако мне нужно известить руководство и подчиненных о результатах переговоров, – Андрей поднялся.
– Брось, – отмахнулся Прокопий Степанович. – Успеется. Мы ж по-скоренькому.