Чужая земля
– Блажен, кто верует, – усмехнулся Бехметьев. – Намерения хороши, однако где взять средства на подъем индустрии? Царское правительство и частные компании имели в активе средства западных кредиторов, да и собственные накопления. А где взять капитал Советскому правительству? И потом: не забывайте, что увеличение объемов производства неизбежно ведет к повышению износа машин и уровня опасности труда. Первоначальный скачок производства худо-бедно можно обеспечить за счет поборов с крестьянства и ужесточения экономической политики, да и то ненадолго. Ведь современная нэповская экономика – суть расхлябанный, стремительно гниющий гибрид спекулянтской инициативы и государственного регулирования.
– Тебе бы, Пал Иваныч, все гигантскими масштабами мерить, как привык, – по-барски, сплеча, – покачал головой Трофимов. – Знаешь же старинную фабричную присказку: «Глаза боятся, да руки делают». Мало-помалу и сделаем. Для начала наш завод новый заказ освоит, потом другие предприятия подтянутся. Где на концессиях прокатимся, где частник поможет.
– Это тебе, Николай Николаич, так рассуждается. А там, – Бехметьев ткнул пальцем вверх, – хотят стремительных темпов подъема индустрии! Вот дают нашему заводу новый заказ, а кто подумал о нашей специфике? Кто прикинул, каково «Ленинцу» обойдется внедрение продукции? Нам-то, ясное дело, не до жира: хватай, пока дают! Опять же, рабочие места, зарплата, вес в хозяйственной и общественной жизни губернии…
– А что ты предлагаешь? – в упор спросил Трофимов.
– Да ничего, – вздохнул Бехметьев. – В этом-то и загвоздка. Ваш, извиняюсь, социализм не подразумевает альтернативы.
Трофимов засунул руки в карманы бекеши.
– Эх, растяпа я – забыл перчатки… – он шутливо толкнул Рябинина локтем. – Хорошо, что у меня есть такой главный инженер, правда? Другие, по привычке, больше слушают и соглашаются, а тут – что ни день, то споры, возражения. Поневоле будешь думать и развиваться.
У Старой заставы Бехметьев откланялся и повернул налево, а Трофимов с Андреем пошли дальше – по Губернской.
– Угас он за годы гражданской войны и разрухи, – пробормотал директор и, спохватившись, пояснил: – Я о Павле Иваныче толкую… Приходил исправно на завод и видел запустение, злых полуголодных рабочих за изготовлением зажигалок и ремонтом примусов… Работы нет – нет зарплаты. Кто его слушался?.. За плечами нашего Бехметьева – нелегкая судьба в поисках самого себя и смысла жизни. Он ведь тринадцатью годами младше брата Савелия, ну и, понятное дело, избаловался под крылышком у родителей. Покуда отец наставлял Савелия и передавал в управление семейные капиталы, Павел развлекался. Учился неважно, с ленцой. Лишь только заходила речь о каком-нибудь занятии – выкручивался и отговаривался. После окончания гимназии Павел выбрал учебу в Москве – там и от родительских глаз подальше, и соблазнов больше. Однако отец предупредил: «Не поступишь в университет – не обессудь, куда прикажу – туда и определишься». Сынок скрепя сердце подготовился к экзаменам и выдержал-таки их. Года через три старики Бехметьевы преставились, и Павел предложил старшему брату поделить наследство. Савелий Иваныч к тому времени уже поставил на ноги завод, наладил производство и губить дела вовсе не хотел. Он предложил Павлу отступного – его долю наследства в деньгах. Младший братец с радостью согласился. Остаток его студенческой поры и последующие несколько лет прошли в кутежах, романах и путешествиях по заграницам.
Ну а, как известно, легкие-то денежки бегут из пальцев хлеще, чем песок! Промотался наш вертихвост в полный прах и вернулся к старшему брату с повинной. А Савелий Иваныч слыл человеком ох каким суровым! Пригрел он кровного братца, не отказал в участии, однако и средств на содержание не выделил, а предложил работать на заводе. Пристроил он Павла помощником мастера в «механический» и предоставил самому себе. Задумался тут младший Бехметьев и взялся за ум. Очень быстро, года в два, проделал он путь от заштатного подмастерья до главного инженера; трудился в поте лица круглыми сутками. Видя такую перемену в брате, оттаял Савелий и сделал его своим ближайшим советником.
В голове Андрея никак не укладывалось, что степенный, явно консервативный Павел Иванович мог когда-то быть залихватским кутилой и прожигателем жизни.
– В любом человеке от рождения сидят два черта, – будто угадав мысли Рябинина, сказал Трофимов. – И каждый из этих чертей гнет свою линию: один в поле тебя тащит, другой – в кусты. Порой самому невдомек, что лучше, куда твоя истинная стезя ведет… А вот когда поймешь, где правильный-то путь, главное – смирить в душе противоборствующего беса, урезонить его, дабы впредь не вредил. Кому-то это удается, а иные мечутся всю жизнь от берега к берегу.
Вот и ты, Андрей Николаич, похоже, определился со своей дальнейшей судьбой. Шутка ли – перейти с престижной службы в ГПУ обратно на завод? Значит, ближе сердцу нелегкая заводская доля! Суть в том, что ты понял, где твое место. Я вот как думаю: индустрия поднимается не только наличием программ и средств, она прирастает и укрепляется осознанным кропотливым трудом человека. Экономика – не бездушный механизм, а система, в которой действуют живые люди. Не имей они настроя и желания работать – ничего не получится. При правильном подходе даже машины оживают, честное слово! У меня за спиной – тридцать четыре года стажа; двадцать восемь из них – у горячей печи. Пришел на завод, как и многие, четырнадцатилетним пареньком с одной лишь целью: заработать – хоть чем-то помочь семье, скопить на образование. Крупный завод и особенно наш литейный цех мне тогда представлялись неким зловредным чудищем: грохот, огонь, едкая гарь, жестокие машины, грубые орудия труда…
Входишь, бывало, утром в ворота цеха, будто в разверзнутую адскую пасть. Производство представлялось врагом, с которым волей-неволей приходилось мириться. И не только мне – многим! Потому-то и работа становилась каторжной, проклятой, безрадостной. Позже стал я примечать в нашей работе определенную систему и слаженность, чувствовать в ней красоту и какую-то особенную, лишь ей присущую гармонию. Вот медленно, со знанием дела и отточенным годами ритуалом подходят к печи горновые, примериваются к летке, [13] пробивают отверстие и пускают расплавленный металл. Когда он заполняет желоб и устремляется в ковш, кажется, ты проникаешь в суть мирозданья и сам становишься творцом. А как было радостно и приятно укрощать эту строптивую струю, направлять ее…