Чужая земля
Андрей обернулся к неподвижно застывшей Полине:
– Она жива! Слышишь, жи-ва!
Полина повела остекленевшими глазами, узнала его и громко заревела.
Врач прибыл через полчаса. Сосредоточенный, чистенько одетый молодой человек без лишних вопросов провел осмотр и строго спросил Андрея:
– Что она принимала?
– Кокаин, – послышался из глубины квартиры усталый голос Полины.
Она медленно вошла в спальню и тяжело опустилась в кресло.
– У нее был кокаин, – хрипло добавила Полина. – Скорее всего, Наташа его наглоталась… Для храбрости.
Врач коротко кивнул, раскрыл саквояж и завозился с какими-то ампулами.
Андрей поднялся и поманил Полину за собой. Они вышли в кухню, поставили на плиту чайник и отрешенно уставились в пустой квадрат окна.
– Там… в шкафчике… настойка есть, – не оборачиваясь, сказала Полина. – Дай мне.
– И мне не повредит, – согласился Рябинин.
Они выпили по большой, наполненной до краев рюмке.
– Что же теперь будет? – еле слышно спросила Полина.
Андрей подыскивал какие-нибудь мягкие, ободряющие слова, путался и злился на себя.
– Ты в эту историю больше не встревай, – в голосе Полины зазвенели повелительные нотки. – Я сама во всем разберусь.
Она тряхнула волосами и наклонила голову, как будто перед броском. Рябинин попытался ее обнять, но Полина нетерпеливо дернула плечами:
– Прекрати. Мне нужно настроиться на другое. Побудь здесь.
Она вышла из кухни, позвала врача. Из передней слышался ее решительный голос:
– Сделали укол?.. Все устроится? Как быстро?.. Везти в больницу? Так везите! Я заплачу за ваши хлопоты… Вот, этого должно хватить… Да-да, берите экипаж, не скупитесь… Андрей! Я – за дворником, нужно починить замок. Мигом вернусь. Потерпи немного, скоро пойдем домой.
* * *– Вы чтой-то, барышня, так поздно? – открывая дверь, посетовала Даша.
– Где этот негодяй? – не обращая внимания на домработницу, Полина прошла в гостиную.
– Мама! Прошу, не мешай, у меня серьезнейший разговор, – предупредила она вопрос Анастасии Леонидовны и направилась к кабинету отца.
Кирилл Петрович с интересом наблюдал, как дочь вошла и повернула ключ в замке. Он предполагал, что объяснение в той или иной степени должно произойти. Черногоров усмехнулся и с притворным вниманием вновь занялся деловыми бумагами.
– Так и будешь изображать невинность? – останавливаясь перед столом, громко спросила Полина.
Кирилл Петрович поднял голову и наткнулся на уничтожающий презрительный взгляд.
– О чем это ты? – невозмутимо справился он.
– Негодяй! – с жаром выкрикнула Полина. – Подлый, жестокий лжец! Я открыто заявляю, что ненавижу тебя, как равно и весь твой «справедливый» режим, который ты столь ревностно защищаешь. Я… я не желаю больше тебя знать, считать своим отцом!
Она облегченно вздохнула.
Кирилл Петрович вскочил и вплотную подошел к дочери.
– Ты в своем уме? – выпучив глаза, прошептал он.
– Спроси себя! – с вызовом ответила Полина. – Только что Наталья пыталась покончить с собой! Не вернись мы с Андреем, она бы погибла. Великого ума не надо, чтобы понять, кто в этом виноват. Ты, любезный папочка, и только ты! Мало того, что осудил ни в чем не повинного человека, – даже не задумался о последствиях. Да и зачем? Ведь твоя хваленая справедливость восторжествовала! Правильно, вовсе не стоит думать о слабой, легко ранимой Наташе; о собственной дочери; об элементарной порядочности, наконец.
Черногоров схватил Полину за руки и швырнул в кресло.
– Замолчи! – грозно приказал он. – Коли страдаешь приступом жалости – лучше мать родную пожалей.
– Не стыдно? – рассмеялась Полина. – Сам-то ты ее когда-нибудь жалел? Воспринимал как человека, а не товарища по партии?.. Впрочем, стыда у тебя давно и в помине нет…
– Ответить позволишь? – нетерпеливо перебил ее Кирилл Петрович.
– Оправдаться попытаешься? – сощурилась Полина.
– Послушай-ка, дорогуша!.. – прикрикнул Черногоров.
– Что ж, говори, – осеклась дочь.
– Благодарю…
Кирилл Петрович скрестил руки на груди и холодно, с расстановкой сказал:
– Не далее как в прошлую пятницу я обещал тебе быть мягким к Решетилову. Более того, я совершенно искренне хотел его отпустить, коли он, как человек невиновный, чистосердечно расскажет о встрече заговорщиков. Он же, следуя своему интеллигентскому чистоплюйству, стал упорствовать: поначалу даже отрицал сам факт контрреволюционного сборища в своем доме! Его уличили во лжи, но и после этого твой любезный доктор не пожелал говорить; только и твердил: «Доносчиком не буду». Как, спрашивается, можно расценивать его действия? Только как пособничество, явное нежелание сотрудничать с народной властью. Вместо того чтобы помочь и идти на все четыре стороны, Решетилов принялся изображать мученика во имя чести.
– А ты и не преминул отомстить! – фыркнула Полина.
– Не-ет, милочка, ошибаешься! Для меня интересы дела всегда преобладают над личными…
– Это уж точно, – буркнула дочь.
– …Своей выходкой Решетилов противопоставил себя закону, государственной политике по борьбе с контрреволюцией…
– Какому закону? – Полина встала из кресла и заходила по комнате. – Закону большевистского топора? Тому закону, по которому ты в годы гражданской губил невинных людей тысячами? Или здесь, в родном городе вешал да стрелял вчерашних соседей в двадцатом? Забыл уже?
За дверью послышался срывающийся голос Анастасии Леонидовны:
– Кирилл! Полина! Что там у вас? Немедленно отоприте!
– Мама, я же просила не мешать! – истерично вскричала Полина.
Она повернулась к отцу:
– Итак, я закончу. Все ваши аргументы, Кирилл Петрович, – лишь уловки. Сущность ваша мне окончательно ясна. Жить с вами рядом и считать вас близким я не хочу. Довольно быть дочерью кровожадного фанатика, довольно ломать свою жизнь и жизнь по-настоящему близких мне людей. Достаточно уж убитого лично тобой Кармилова, интриг против Андрея и едва не погубленной Натальи. Прощай!
Черногоров зажмурился, пытаясь совладать с клокочущим гневом и почему-то – едкой обидой. Он слышал, как удалились шаги дочери и лязгнул замок; как на умоляющую просьбу матери объясниться Полина крикнула: «Спроси у него!»; как дважды пушечным выстрелом хлопнула входная дверь.