Волки и вепри (СИ)

— Вот ублюдок, — процедил Хаген.
— Кто это такой? — шепнул Даг Полмарки.
— Богвард Бледный Паук, — проворчал Торкель. — Раньше ходил в советниках у Хакона, потом куда-то исчез. Я слыхал, он сдох.
— Ну, стало быть, воскрес, — бросил Сигбьёрн, проходя мимо. — Гляди, Хаген, дерьмо в проруби завертелось.
— Вижу.
Хирдманы Радорма рассредоточились, явно не выпуская викингов из виду. Копья и топоры у них, разумеется, не были зачехлены, да и Богвард Паук не спешил завязать фридбанд на ножнах своего меча. Кальдвег, Холодный Путь, звался тот меч, и не напрасно. Хаген подозвал Бьярки:
— Будь готов.
— Всегда, — без тени улыбки отозвался берсерк.
Тогда же открылись двери святилища — оно было слишком тесным, чтобы все могли любоваться обрядом, и потому венчание решили провести снаружи, под сенью кряжистого бука. Там поставили небольшой алтарь, покрыли его скатертью, а сверху положили золотую чашу, золотое же кольцо и вощёную буковую дощечку с костяным писалом. Затем к народу вышел местный жрец, хозяин Вархофа, Идмунд годи — благообразный плешивый человечек, бородатый и упитанный, в свободных белых одеждах. Чуть позади держалась невысокая женщина с покрытым вуалью лицом, увешанная оберегами. Люди почтительно кланялись ей. Поклонились и викинги. Она словно не заметила. Словно её здесь не было.
— Кто это? — спросил Хаген Лейфа. Тот пожал плечами. Вальдер же сказал:
— Ты видишь жену в зелёных и жёлтых одеждах, богато убранную, с высоким головным убором, расшитым жемчугом, и покрывалом на лице? На груди — берестяное ожерелье? Так ли?
— Точно так, — ответил Хаген, не удивляясь.
— Это варсмарка, — грустно улыбнулся слепец, — «отмеченная богиней Вар». Это не жрица, это сама богиня. Таких девчонок обычно выбирают из местных дурочек. У неё нет имени, нет близких и родичей, нет ничего человеческого. Она — ходячий идол.
— Это очень любопытный обычай, — ровно отметил Хаген.
И обернулся.
Люди приветствовали поезд невесты.
Жених приехал первым. С многочисленными родичами и пышной свитой. Высокий, белокурый, хорошо сложенный. Пригож с лица. Разодет во всё белое. Пальцы унизаны перстнями, на шее — золотой хальсбанд. Милые ямочки на выбритых щеках. Волосы уложены в длинный конский хвост. Кьяртан поморщился. Конечно, где было Бобру тягаться с таким красавчиком да щёголем? Но — как же Альвдис могла желать этого расфуфыренного женовидного придурка в мужья? Зависть и презрение боролись в сердце юноши, и дорого стоило ему сохранять спокойствие, не броситься на Лафи, не сломать ему шею, как нарядной куколке.
Рядом присел Слагфид Охотник, поправил шапку. Заметил тихо, глядя на жениха:
— Было бело, станет ало, а после — чёрно. Знатная добыча для бобра, Кетиль! Он твой.
— Многовато у меня на лице написано? — пробубнил «Кетиль».
— Нет, ты славно держишься. Но охотник узнает охотника в засаде.
— Хаген говорил, чтобы мы удержались… — и подивился этому «мы». Знать, свыкся быть зверем в стае морских волков! За пару дней-то…
— Мы в паутине, — заметил Слагфид, — и Паука ничто не удержит. Пока же — веселимся.
Но не до веселья стало Кьяртану, когда заголосили скрипки и вистлы, загудели бронзовые трубы-луры, приветствуя невесту. В распахнутые храмовые врата торжественно въезжала разукрашенная колесница. В кузове, как положено, сидела Альвдис. Как положено, вся в белом. Лиц невестам на Линсее не покрывали, и встрепенулось сердце Кьяртана, когда глаза отыскали глаза любимой. Любимая не узнала. И хорошо, и обидно. Девушка побледнела — румяна на щеках казались издевательством — и тревожно всматривалась в толпу. Надеялась на него, на Бобра, сына Лейфа Чёрного. Дочь господина — на сына деревенского кузнеца. Кьяртан с досадой закусил губу. Сердце барахталось в груди, как жаба в камышах, да и кулаки чесались.
За колесницей тянулись замотанные в чёрное девушки и делали вид, что горько плачут. Одним и впрямь завидно было смотреть, как такой жених уходит из сетей, вильнув знаменитым хвостом, но глаза других блестели злорадством. «Ну-ну, мрази, — подумал Кьяртан, — смейтесь, пока можете — как бы вам к вечеру кровью не рыдать!».
Между тем Хаген шепнул Торкелю:
— Что-то не вижу Хравена и нашего свидетеля. А обряд вот-вот начнётся.
— Тяни время, — Торкель бросил взгляд на причудливый музыкальный инструмент, который у Самара не отобрали. — Скальд ты или не скальд? Обещал же им песенку, так пой давай!
— Самар, сможешь сыграть «Лафи и Йон»? — осклабился Хаген.
— Ты вконец обезумел?! — прошипел Самар.
— Ага, — кивнул Лемминг, скалясь ещё шире и противнее. — Сможешь?
— По твоему знаку, — сдался Олений Рог.
Радорм ссадил дочь с колесницы, взял под руку — Кьяртану послышался хруст костей — и повёл к алтарю. С другой стороны Идмунд годи вёл жениха. Музыка смолкла. Альвдис бросила затравленный взгляд через плечо. Кьяртан дёрнулся, но Слагфид пихнул его в бок локтем:
— Сиди, Бобёр. Твой выстрел ещё настанет.
Молодым стали подносить подарки. Не обошли и хозяина Вархофа. Гости, родичи и жрец обменивались улыбками и положенными словами. Потом Идмунд годи обвёл глазами народ:
— Что же, друзья и родичи, все знают, чего ради мы сегодня собрались?
— Нетрудно сказать, — Хаген поднялся, подозвал Самара, шагнул к алтарю, кланяясь. Народ зашумел, как листва на осеннем ветру: на тот вопрос не ждали ответа. Хаген поймал цепкий, непроницаемый взгляд Богварда Паука, потом — обречённый взгляд серых, заплаканных очей Альвдис. Улыбнулся: ей — обнадёживающе, Пауку — как мог миролюбиво. И сказал:
— Все что-то подарили молодым, а наш подарок я хочу поднести теперь. Соизвольте, добрые люди, послушать песнь в честь юного Лафи и прекрасной Альвдис!
— Спой, сделай милость, — процедил Радорм.
Хаген кивнул Самару. Причудливый инструмент отозвался задорным звоном. И раздался в храме богини Вар зычный, просоленный рык из глотки лемминга с китовой тропы:
 
 
У каждого щит наготове
 
И меч обнажён.
 
Наденьте шлемы — и смело вперёд,
 
Ведёт вас Йон!
 
 
Гости переглянулись. Не все знали эту песню, но те, кто знал, весьма изумились — странный способ выказать почтение жениху, чей тёзка из песни мало того, что обзавёлся по милости своей невесты рогами, так ещё и помер на собственной свадьбе! Но куда большим было всеобщее изумление и возмущение, когда прозвучали следующие слова:
 
 
Радорм на тинге был до конца —
 
А меч обнажён —
 
Альвдис вышла спросить отца,
 
Как поживает Йон.
 
 
 
«Здравствуй, отец мой дорогой,
 
— А меч обнажён —
 
Какие вести везёшь домой
 
И как поживает Йон?»
 
 
 
«Добрые вести, хороший год.
 
— А меч обнажён —
 
Лафи замуж тебя берёт,
 
Лафи, не Йон»
 
 
 
«Если Лафи просватал меня,
 
— А меч обнажён —
 
То доживёт он до чёрного дня,
 
Будь только жив мой Йон».
 
 
Тут одни рассмеялись дерзкой выходке викинга, другие недовольно заворчали, загремели посудой. Радорм презрительно ухмылялся, но молчал. Серые очи Альвдис округлились — догадка, изумление, надежда и страх промчались в девичьем сердце, отразились на лице. Хаген подмигнул ей, а всем показалось, у певца дёрнулось веко, — и невозмутимо продолжил:
 
 
Лафи готовится пировать 
 
— А меч обнажён — 
 
Йон же велит коня подковать. 
 
«Скорей!» — сказал Йон. 
 
 
 
Помчался Йон во весь опор 
 
— А меч обнажён — 
 
Въехал в кольчуге на свадебный двор. 
 
«Я здесь», — сказал Йон. 
 
 
 
Выпал иней, и ночь темна, 
 
— А меч обнажён — 
 
Невеста в постель идти должна. 
 
«И я», — сказал Йон. 
 
 
 
Невесту домой вели в мороз 
 
— А меч обнажён — 
 
Йон же шёл рядом и факел нёс. 
 
«Я твой», — сказал Йон.