Лемминг Белого Склона (СИ)

На следующий день Альвар уехал с тяжёлым сердцем, а хозяин после обеда затеял разговор с юным гостем:
— Ты, юноша, когда-нибудь задумывался о том, кто ты вообще такой?
— Задумывался, — честно сказал Хёгни.
— Ну и?
Хёгни не спешил с ответом. Правильного не знал, неправильного — боялся.
— Попробуем разобраться, — усмехнулся Тунд. — Прежде всего следует осознать: ты — итог одной весьма скверной истории. Причём скверной для всех. И — пока — не более того. Без обид.
Если бы Хёгни услышал такие слова от кого-нибудь другого, то ответ бы тому, другому, не понравился. Но старик явно хотел разобраться в клубке пряжи норн, а не ломать копья. Того же хотел и сам Хёгни. Поэтому он лишь молча кивнул.
— Тебе, верно, рассказывали эту сагу, и не раз, — вёл дальше Тунд. — Также ты знаешь, наверное, что я должен посвятить тебя Эрлингу. Что ты об этом думаешь?
— Я в твоём доме, в твоей власти, — пожал плечами Хёгни. — Пожелаешь принести меня в жертву — что же, прокачусь на коне Повелителя Павших. Но ты, кажется, освободил моего отца от клятвы? Или то была такая шутка?
— Хочешь ещё пожить? — прищурился Тунд. — Думаешь, умереть — большое и трудное дело?
Хёгни задумался. Конечно, кто ж в четырнадцать годков не хочет пожить ещё?! Ведь столько всего можно и нужно сделать, испытать судьбу, в конце концов! А с другой стороны, Хёгни вовсе не полагал смерть большим и трудным делом. У него перед глазами возникали порой образы морского боя: вот Сигмар Пустая Чарка отсекает у викинга лысую голову и та катится за борт, а из шеи хлещет брага жизни; вот Хеннинг Вихман перехватывает клешнёй вражье копьё и тянет противника на себя, вонзает ему нож-«лепесток» прямо в сердце… Ничего трудного, лёг да помер, а труп потом чайки с рыбами сожрали.
Подумаешь.
— Я муж маломудрый, — признался сын Альвара, — потому скажу чужими словами:
 
 
Лучше живым быть,
 
нежели мёртвым,
 
всяко живой наживётся;
 
видел я: пламя
 
вздымалось богатому,
 
но был он на смерть обречён.
 
 
 
Ездить верхом
 
может хромой,
 
стадо пасти — однорукий,
 
слепой пригодится,
 
пока не сожгут,
 
лишь труп бесполезен.
 
 
— Но ещё сказано, — добавил Хёгни:
 
 
Глупый надеется
 
смерти не встретить,
 
коль битв избегает,
 
но старость настанет —
 
никто от неё
 
не сыщет защиты.
 
 
 
Гибнут стада,
 
родня умирает,
 
и смертен ты сам,
 
но смерти не ведает
 
громкая слава
 
деяний достойных.
 
 
— Хм, — улыбнулся Тунд почти тепло, — на свой век ты, кажется, неглуп. Играешь в тэфли?
Старик достал доску и начал расставлять фигурки:
— Вешать тебя во славу Эрлинга я не собираюсь. Во-первых, верховному асу славы и без того хватит, а во-вторых, это утомительно и скучно. А я ненавижу скуку. Ты, должно быть, тоже.
— Не знаю никого, кто любил бы скучать, — согласился Хёгни.
— Правда твоя, хотя есть и такие… но в Хель бы их. О чём я? Да, о жертвоприношении. Ты полагаешь, как и большинство добрых людей, что жертвоприношение, блот, офрет, это просто зарезать на алтаре козлёнка под весёлую музыку? Говна не стоит подобная жертва. Не зря же Высокий спрашивает: мол, сумеешь ли вырезать руны, сумеешь ли их окрасить, сумеешь ли принести жертву, сумеешь ли раздать дар богам? Сумеешь ли в конечном итоге воспользоваться рунами и чарами? Твой ход.
Хёгни двинул пешку, открывая советника, и спросил:
— Так что же такое — настоящий блот?
— Вернёмся к истокам. Кто совершил первый блот?
— Самый первый? — уточнил Хёгни.
— О, юноша, ты уже понял, к чему я клоню? — засмеялся Тунд, выводя наперёд белого лучника.
— Эрлинг с братьями разделали Бримира, жившего в начале времён, — Хёгни не польстился на лучника, а вывел всадника на противоположном фланге. — Древний йотун стал первой жертвой. Из его тела сотворили девять миров. Что же, выходит, офрет — это игра в сотворение мира?
— Предай забвению само слово «игра», — жёстко молвил Тунд, глядя юноше прямо в сердце, — ты уже не ребёнок, ты, кажется, ходил в викинг, так что оставь «игры» мамкиным сынкам. Мы ведь с тобой даже сейчас не играем. Уже давно — не играем. Ходи.
Хёгни невзначай коснулся рукой груди. Рёбра его заиндевели, кровь стала холодной, как море, как горные снега, сердце превратилось в кусок льда. Рука нащупала костяного лемминга на шее — оберег, с которым его похоронили при рождении. На высокой скале. Над волнами. В час бури. Хёгни знал, не разумом, но самим духом, что лишь буря способна разбить лёд.
— Мы не играем, — повторил гость слова хозяина. — Мне встать и уйти?
— Иди, — бросил Тунд безразлично, — или ходи. Выбор за тобой.
— Это весьма занятная не-игра, — Хёгни поставил чёрного лучника так, чтобы тот прикрывал всадника. — Ладно, правильно ли я понял, что жертвоприношение — это всегда сотворение мира из жертвы?
— Хорошее жертвоприношение — всегда. Но что есть мир?
— Я не знаю.
Тут Хёгни лишился всадника: его место занял белый лучник Тунда. Парень молча снял его своим стрелком, но его убил белый советник.
— SkАk, — заметил Тунд: его советник угрожал чёрному королю. И продолжил, пока Хёгни думал над ходом, — иные говорят, что мир есть слово, сага или песня, а другие полагают, что мир есть пряжа норн, вытканный ими узор. Я думаю, что это полуправда. Я думаю, всё наоборот: и слово, и узор — это целый мир. Так и человек, его судьба — это тоже целый мир. Даже распоследний болван и неудачник несёт в себе зерно Мирового Древа. Просто не каждый умеет вырастить свою судьбу из этого зерна. Для этого нужно умереть. И это лишь начало.
Хёгни понял, что проиграл: белый советник на левом фланге уничтожил защиту и загнал в угол чёрного короля. Можно было бы погонять ещё фигурки для виду, но итог был очевиден.
— Видишь, что ты сделал? — указал Тунд на поверженные войска Хёгни. — Ты закрылся, а надо было поставить под бой ладью. Принести её в жертву. Ценная фигура, кто бы спорил, но ты загнал бы моего советника в ловушку и расправился бы с ним.
— Ещё я мог бы двинуть вперёд короля, — запоздало сообразил Хёгни.
Тунд приподнял брови:
— Хэ! Об этом я не подумал. Короля редко трогают без необходимости. Любопытно ты мыслишь, родич конунга! Впрочем… ты куришь?
— У меня есть трубка, — заметил Хёгни, — но это так, для виду.
— Вот и не начинай, — улыбнулся годи, — а я подымлю с твоего соизволения.
Чем и занялся с видимым удовольствием.
— Ты говоришь о том, — юноша захрустел большим жёлтым яблоком, — что человек растит свою судьбу в смертельных испытаниях, и то, что не убивает его, делает его сильнее? Прости меня, о мудрый хозяин, но я где-то уже слышал эти слова.
— Слова не новы, — охотно кивнул Отшельник, — но все по-прежнему их боятся.
— Здесь нечего бояться, — пожал плечами Хёгни. — Хотел бы я вырастить свою судьбу! Говоришь-де, я не более чем итог паскудной истории? Хорошо. Как же мне, по-твоему, стать чем-то иным, не скверным выродком, не презренным умскиптингом, не ублюдком, рождённым до срока, брошенным родной матерью, а — сагой, песней, вышитым на ковре узором? Стать миром? Я готов отдать правый глаз, провисеть на древе, умереть и вернуться, и пойти дальше. И дальше. И — туда, за виднокрай, за пределы мира! Мне тесно в этих горах!