Порог

Тот, кто выбирает такой путь, должен четко отдавать себе отчет – в случае чего их никто не защитит. Даже если их «профессия» узаконена. Даже если они исправно «отстегивают». Они уже не женщины. Они уже не люди. Они – товар…
Впрочем, одна из них ребенка отдавать не захотела. У нее отняли… глаз. И в таком виде отправили работать – шелковая повязка придавала образу пикантности. Впрочем, она могла выбрать и смерть – ей любезно предложили быструю и безболезненную. Но она выбрала жизнь. Не правда ли, мы все так любим жизнь…
А Анселл исповедовал нехитрое правило: «Жизнь коротка, и ею надо уметь наслаждаться, потому что все мы сюда приходим, чтобы получать удовольствие».
С этим можно было бы и согласиться, если только не знать, какую подоплеку скрывает он в этом постулате.
А в толковании его имени – Анселл – таилась немалая ирония – трудно предположить человека, более далекого от Господа, чем тот, чье имя расшифровывалось как «защищающий Бога».
Да и не его это имя было вовсе. А его собственная жизнь была не так уж коротка, о чем бы там ни гласил постулат…
 
Глава 1
 
Конец веревочки, начало петельки
 
1329 год от Рождества Христова
Франция, графство Блуа
За узкими, как бойницы, окнами фамильного дома Бизанкуров бушевала гроза, но в небольшой комнате было жарко натоплено, а на столе оплывали свечи, слабо освещая комнату подрагивающими рыжими язычками.
В большом плетеном кресле у камина, всхрапывая, дремала тучная женщина в простом белом чепце и длинной темной юбке. Белая рубашка ее была распахнута, и к левой груди с выступающим рисунком голубых вен припал младенец.
Рядом, в другом кресле, основательном, из темного дерева, с подлокотниками, обтянутыми вишневым бархатом, сидел молодой мужчина с глубокой складкой меж бровей. Он не спал, а невидящим взором смотрел на неверные свечные огоньки.
Но вдруг тени в комнате себя странно повели. Тень от кочерги медленно и величаво поднялась над сложенными в небольшую поленницу дровами и пошевелила их, словно выбирая, какое поленце оживит очаг, содержимое которого практически превратилось в угли. Наконец несколько чурбачков, точно так же чинно и неспешно, взмыли над поленницей и сами себя аккуратно уложили в зияющую пасть камина. Огонь немедленно занялся, но диковинным он был, словно ненастоящим: языки пламени шевелились, словно змеи, и создавалось впечатление, что они смотрят на мужчину, выжидая, когда можно будет напасть на него.
«Что за черт?!» – пронеслось в его голове, и он внезапно осознал, что не может шевельнуть ни одной частью своего тела. Он открыл было рот, и тут от тени кочерги, превратившейся в тень худого человека в черной сутане, протянулась несоразмерно длинная рука. Пальцы, холодные как лед, прижались к губам остолбеневшего зрителя, а голова тени медленно и осуждающе повернулась несколько раз направо и налево, недвусмысленно и безмолвно призывая к молчанию. Мужчина было дернулся несколько раз, но веки его отяжелели и он погрузился в беспокойный сон, изредка вздрагивая и постанывая.
Младенец наелся и отнял губы от груди кормилицы, поводя вокруг странно любопытными для рожденного всего несколько часов назад глазенками, а сама кормилица так и не проснулась.
Однако сия мизансцена вскоре дополнилась другими действующими лицами. На первый взгляд, они были людьми – не было у них ни «украшений» в виде рогов, крыльев и прочих устрашающих деталей, ни сопровождающих их появление громов небесных да пены морской. Однако же простые люди вот так, невзначай, из ниоткуда и не появляются…
Первым соткался из воздуха высокий мужчина, грудь которого прикрывала кираса, а плечи драпировал тяжелый темный плащ. Взгляд его был хмур и пронзителен, да и глаза его, разные по цвету, черный и зеленый, усиливали впечатление несомненной опасности, которую излучал этот человек. Точнее, та сущность, которой угодно было принять человеческий облик. К ноге его жался огромный косматый пудель, черный как ночь.
Вторым, прямо из стены, выдвинулся коренастый и широкоплечий мужчина – с рыжими волосами и торчащим клыком – очень подозрительная и мрачная личность. Он резко набросил на голову капюшон плаща, точно не хотел быть узнанным.
 
Третьей в комнату явилась умопомрачительная красотка с темными кудрями и чувственными губами, из камина выхлестнулся длинный и узкий язык пламени, мгновенно обрисовавший ее фигуру.
Она склонилась в грациозном поклоне:
– Приветствую вас, мессир, Князь Тьмы. Как прикажете нынче называть вас?
По хлопку ее в комнате появилось тяжелое, обитое вишневым бархатом кресло на львиных лапах, более напоминавшее трон.
– Называй меня Воландом, Бельфегор, демон праздности и лени, – опускаясь на предложенное место, ответствовал ей Повелитель мрака. – Некоторое время назад я прибыл из Германии, где наблюдал за жизнью Тевтонского ордена. Там, я слышал, в разговорах меня кликали Фаландом. Пусть их. Ну да ведь этот орден все равно плохо кончит. Позже, много позже и в другой, далекой и холодной стране назовут меня именно Воландом; впрочем, что мне мешает менять имена и заглядывать порой в прошлое и будущее по своему усмотрению, не так ли?
– Истинно так, – снова склонился в поклоне Бельфегор, оставаясь в образе пленительной красотки.
– Итак, что у нас тут? – перевел взгляд на младенца дух зла, и младенец вдруг плавно взмыл в воздух на высоту человеческого роста.
Он мирно парил, внимательно разглядывал свою ножку, чего малыши его возраста еще не делают, и совершенно спокойно относился к тому, что опоры под его тельцем не было. – Что ж, вам не откажешь в изобретательности и некотором сарказме, – вздохнул Князь Тьмы. – Седьмой сын этого несчастного невезучего человека, с сегодняшней ночи вдовца. – Он перевел взгляд на спавшего в кресле молодого мужчину и внимательно всмотрелся в его измученное лицо: – К тому же не среди сыновей, а среди дочерей, – добавил он. – М-да… А весь этот девичий выводок куда?
– В монастырь, Владыка, – ответствовал Бельфегор. – Кроме, надо полагать, Бранны – старшей. На нее уже лакомится сосед. Ему, правда, сорок три, а ей скоро двенадцать, ну да здесь еще не такое видывали. Года через два, а то и раньше, ей надо бы выйти за него. Хорошая партия. А одержимость сразу половины женского монастыря мы еще устроим…
– Избавь мои уши от подробностей, скучно, – прервал Воланд. – А почему именно ты явился последним?.. Постой, это нетрудно угадать. Тебе было… лень?
– Не то чтобы, мессир, – поклонился демон. – Просто приятная расслабленность не позволила мне…
– Не юли. Именно лень, – махнул рукой владыка тьмы. – Вот что. Тебе вести младенца и быть его основным покровителем. Это и будет твоим подарком ему. Другие проявят себя после нашего ухода.
– Повинуюсь, мессир. – В эту секунду демон вдруг принял свое истинное обличье – поросшего бородою, с огромным хоботом и вытаращенными глазами чудовища.
– Но сразу ему не показывайся, – поднял палец Воланд. – Хотя его суть уже подготовлена к тому, чтобы выполнять свое предназначение и не вздрагивать и цепенеть, подобно обычным смертным, увидев ваши облики.
Чудовище склонилось в поклоне.
– Ах, как слаба человеческая природа, как падка на грехи, – продолжал, покачивая головой, Воланд. – И как сие видно с самого начала. Увы, с ним тоже сразу стало все очевидно. Так, при виде бутона мы уже понимаем, какой цветок узрят наши глаза, когда он распустится.
– И каким же будет этот, Повелитель? – почтительно спросил Бельфегор.
– Каким он будет, Азазелло? – эхом переспросил Князь Тьмы у рыжего с клыком.
 
– Старательным, – разглядывая ребенка, скривился Азазелло, демон безводной пустыни. – Когда нужно, сдержанным, когда нужно – красноречивым. Убедительным. Он, извините меня, Повелитель… небольшого ума. Будет хорошо вышивать по готовой канве, но собственного рисунка не придумает. На подлинный размах он непригоден. Зато сможет быть отличной тенью.