Королек – птичка певчая

– Сумасшедшая, разве любить – стыдно? Светопреставления-то не случилось! И если в будущем ничего не произойдет, вы поженитесь. Вот и все… Теперь спи, я рядом. Мне твое хныканье надоело.
И тут-то я спасовала. У меня уже не было сил сопротивляться такому неожиданному натиску. Я сдалась, как коза из детской сказки, которая всю ночь в горах сражалась с волком, но под утро все-таки угодила ему в пасть.
Уже сквозь сон я услышала, как Мюжгян опять повторила ласковым голосом:
– Наверно, и он к тебе неравнодушен.
Но у меня уже не было сил возмущаться, я уснула.
На следующий день нас пригласили в усадьбу одного из местных богачей.
Кажется, за всю свою жизнь я еще никогда так не веселилась и в то же время никогда так не безумствовала, как в тот день.
Предоставив тетке и Мюжгян сплетничать у бассейна со взрослыми, я во главе младших обитателей усадьбы как угорелая носилась по саду, сметая все на своем пути. Я не побоялась даже попробовать вскарабкаться, правда безуспешно, на неоседланную лошадь. Когда я попадалась на глаза тетке и Мюжгян, они делали мне отчаянные знаки. Я прекрасно понимала, что они хотят сказать, но притворялась, будто до меня не доходит смысл этих жестов, и вновь исчезала среди деревьев.
Конечно, неприлично здоровой, как кобыла (деликатное и любимое выражение моих теток), пятнадцатилетней девице проказничать среди слуг и работников усадьбы, носиться растрепанной, с непокрытой головой и оголенными ногами… Я это и сама хорошо понимала, но никак не могла заставить себя внять голосу разума.
Улучив момент, когда Мюжгян осталась одна, я схватила ее за руку.
– Неужто тебе интересно с этими манерными, как армянская невеста, барышнями? Пойдем поиграем с нами!
Мюжгян даже рассердилась:
– Ты меня всю ночь терзала до утра! Удивительное существо! Прямо чудовище какое-то! В каком ты состоянии была этой ночью, Феридэ! Двух часов не поспала, вскочила ни свет ни заря; неужели ты не чувствуешь ни капли усталости? Щеки румяные, глаза блестят. Посмотри, на кого я похожа!
Бедная Мюжгян действительно плохо выглядела. От бессонницы лицо ее вплоть до белков глаз было воскового цвета.
– А я не помню, что было ночью… – ответила я и снова убежала.
Под вечер мы возвращались домой пешком, наш экипаж где-то задержался. По-моему, это было гораздо приятнее, да и имение находилось недалеко от нашего особняка. Тетушка Айше и две соседки ее возраста плелись позади. Я и Мюжгян, которая наконец решила немного оживиться, ушли далеко вперед. По одну сторону дороги тянулись сады, огороженные плетнями, изредка попадались полуразвалившиеся стены когда-то стоявших здесь домов; по другую – простиралось безнадежно-пустынное море без парусов, без дымков, дышавшее молчаливым отчаянием.
В садах уже хозяйничала поздняя осень. Зелень, обвивающая плетни и заборы, поблекла. Изредка попадались увядшие полевые цветы. На пыльную дорогу ложились дрожащие тени чахлых грабов, выстроившихся вдоль обочины, с ветвей уже слетали первые листья.
А вдали, в глубине запущенных садов, горели красноватыми пятнами заросли ежевики. Без сомнения, Аллах создал эту ягоду для того, чтобы мои тезки – чалыкушу – лакомились ею. Поэтому я поворачиваюсь спиной к тоскующему морю, хватаю Мюжгян за руку и тащу ее туда, к багряным кустам.
Наши спутницы уже поравнялись с нами, но пока они черепашьим шагом дойдут до угла, мы сто раз успеем добежать до кустов.
Мюжгян столь медлительна и неповоротлива, что не только меня, человека нетерпеливого, – кого хочешь сведет с ума. Когда мы плетемся по полю, каблуки у нее подворачиваются, она боится наколоть соломой ноги, нерешительно топчется на месте, прежде чем перепрыгнуть через узкую канавку.
Неожиданно на нас выскакивает собака. Собачонка такая, что поместится в ридикюле Мюжгян. Но абла уже готова бежать, звать на помощь. И наконец, кроме всего прочего, она боится есть ежевику.
– Захвораешь, живот заболит! – кричит она, вырывая у меня ягоду из рук.
 
Приходится с ней немного повздорить. Из-за нашей возни ежевика мнется, прилипает к лицу, оставляет пятна на моей белой матроске, широкий воротник которой украшен двумя серебряными якорями.
Я думала, что мы сто раз успеем полакомиться ягодами, пока взрослые дойдут до угла. Но они уже достигают поворота, а мы боремся с Мюжгян из-за ежевики.
Очевидно, они беспокоятся и поэтому не сворачивают, смотрят в нашу сторону. Рядом с ними какой-то мужчина.
– Интересно, кто же это? – спрашивает Мюжгян.
– Кто может быть? – ответила я. – Какой-нибудь прохожий или крестьянин…
– Не думаю…
– Откровенно говоря, я тоже сомневаюсь…
В вечерних сумерках да еще под тенью деревьев, росших у дороги, невозможно было различить черты лица незнакомца.
Вдруг мужчина замахал нам рукой, отделился от группы женщин и направился в нашу сторону.
Мы растерялись.
– Странно… – сказала Мюжгян. – Очевидно, это кто-нибудь из знакомых. – И тут же взволнованно добавила: – Ах, Феридэ, это, кажется, Кямран…
– Не может быть! Что ему здесь делать?
– Клянусь Аллахом, это он, он самый!
Мюжгян побежала навстречу. Я же, напротив, пошла еще медленней, чувствуя, как у меня перехватывает дыхание, подгибаются ноги.
У дороги я остановилась, поставила ногу на большой камень, нагнулась, развязала шнурок ботинка и принялась снова медленно его завязывать.
Когда мы очутились с Кямраном лицом к лицу, я была спокойна и даже чуть-чуть насмешлива.
– Удивительно! Вы здесь?.. Как это вы отважились совершить столь длительное путешествие?
Он ничего не ответил, лишь, робко улыбаясь, смотрел мне в лицо, словно стоял перед чужим человеком. Затем протянул мне руку. Я быстро отдернула свою и спрятала за спину.
– Мы с Мюжгян-аблой устроили себе ежевичный банкет. У меня руки липкие. Да и пыль к ним пристала… Как тетушки? Как Неджмие?
– Они целуют тебя, Феридэ.
– Мерси.
– Как ты загорела, Феридэ! Вся в пятнах.
– Это от солнца…
Тут вмешалась Мюжгян:
– Ты сам в пятнах, Кямран.
Я не выдержала.
– Кто знает, может, он без зонтика гулял в лунные ночи…
Мы рассмеялись и пошли.
Через минуту тетушка Айше и Мюжгян взяли моего кузена под руки. Соседки, которым было далеко за сорок, но которые, видимо, считали себя еще за женщин, а Кямрана – уже за мужчину, шли чуть поодаль.
Я с детьми шагала впереди, но все время прислушивалась к тому, что говорили за моей спиной. Кямран рассказывал моей тетке и Мюжгян, каким ветром его сюда занесло.
– Этим летом я так затосковал в Стамбуле! Трудно даже передать…
Я гневно топнула ногой о землю и подумала: «Конечно, затоскуешь… Упустил свою счастливую вдовушку на чужбину!..»
Между тем Кямран продолжал:
– Два дня тому назад – это было пятнадцатого числа – мы с компанией друзей поднялись ночью на гору Алемдаг. Ночь была неповторимая. Но, знаете, я не переношу утомительных развлечений! Под утро, никому ничего не сказав, я спустился один в город. Словом, мне было как-то не по себе, я заскучал и решил, что неплохо бы на несколько дней уехать из Стамбула. Но куда поедешь? В Ялова? Еще не сезон. В Бурсе сейчас адское пекло. И вдруг я вспомнил про Текирдаг. К тому же мне так захотелось вас увидеть!
В этот вечер тетка с мужем до позднего часа не отпускали Кямрана из сада. Мюжгян тоже не отходила от них ни на шаг, хотя едва стояла на ногах от усталости.
Я же старалась все время держаться в стороне, часто убегала в дом или пряталась в глубине сада.
Не помню, зачем мне вдруг понадобилось подойти к ним. Кямран обиженно сказал:
– Вижу, гостю здесь отказывают во внимании.
Я засмеялась и пожала плечами:
– Ведь говорят же: гость гостя не терпит.
Мюжгян хватала меня за руку, дергала за подол платья, словно желая остановить меня. Но я все-таки вырвалась и направилась к дому, заявив, что хочу спать.