Excommunicado

— Проезжал мимо, — намеренно неубедительно произносит Рамирес, чтобы я снова пустилась в расспросы. Грёбанный манипулятор. — Чего именно хотел этот твой Майерс? Сделки? Я давно отказался от всех досудебных встреч.
«На которых всё можно было бы решить, не прибегая к заседанию, упертый ты баран…» — с пышущей яростью думаю я, вспоминая свою реакцию в офисе, когда узнала об этом впервые, но внешне стараюсь сейчас ничего не показывать.
— Ты всё прекрасно слышал, зачем снова спрашивать? Звонил, чтобы угрожать, но больше вывел из себя, — «как и ты выводишь разговорами об одном и том же», и, проведя ладонью по лбу, я совершаю ещё одну попытку атаки: — Ещё раз: почему ты здесь?
Но вопрос выходит как-то на выдохе и утомлённо. Уже и не хочется знать, зачем он приехал, — лишь выпроводить поскорее и снова оказаться в уютном коконе. Рамирес окидывает взглядом знатока обстановку кухни-гостиной и приподнимает брови, заметив откупоренную бутылку вина, к которой я только притронулась.
— Надо же. Испанское?
Опять уходит от ответа…
— Это случайность, — ощущаю, как алеют скулы, но ведь говорю чистую правду.
— Ну конечно, — обманчиво мягким тоном, в котором всё равно чувствуется власть, пресекает Рамирес и прячет очередную победную улыбку. Как же это доводит! Дотянувшись до тёмного стекла бутыли, он берёт её, рассматривает этикетку и вальяжно спрашивает: — Бокалы в столь аскетичном доме найдутся?
Я с такой силой сжимаю зубы, что слышу их тихий стук друг о друга. Этого ещё не хватало — распивать с ним алкоголь… Одно дело — где-то в общественном месте, где мы окружены людьми, другое дело — в замкнутом пространстве, в котором просто каждое мельчайшее неделовое движение тут же порождает интимную атмосферу. Но страх получить этой бутылкой по голове из-за гордого отказа пересиливает, и я, сопя от гнева, всё-таки выуживаю единственный бокал для него и забираю у раковины слегка испачканный простой стакан.
— Я планировала провести хотя бы выходные без твоего общества.
— Оно разве настолько тебе в тягость? Не замечал, — с ехидством говорит Рамирес, по-мужски изящным движением разливая вино. — А планы имеют свойство меняться.
Я беру свой стакан, вцепляясь обеими ладонями, и надеюсь таким образом скрыть появившуюся в них дрожь. Отвожу взгляд, уставившись в содержимое, пока Альваро тоже разглядывает в тусклом свете оттенок вина и, наконец, пробует его.
— М-м-м, — тянет он, и я вынужденно поднимаю глаза. Прикрыв веки, Рамирес слегка облизывает губы и с нескрываемой сарказмом выносит вердикт: — Отвратительно.
Теперь бутылкой по голове хочется огреть его самого.
— Не у всех такие избирательные и придирчивые вкусы, как у тебя, — демонстративно сделав большой глоток, вспыльчиво озвучиваю я.
— Ты просто не пила настоящее испанское вино, — лукаво отвечает Альваро, проигнорировав мой тон, и всё равно подносит бокал ко рту ещё раз. Одновременно с этим одна его ладонь проникает под тонкое пальто, скорее всего, ко внутреннему карману, — вот же досада, я не предложила ему повесить верхнюю одежду в коридоре! — и выуживает плотный бежевый конверт: — Это, кстати, тебе.
Чтобы не совершить ошибку и не накинуться с обвинениями сразу, как я любила это делать раньше, сначала всё-таки прощупываю и проверяю, нет ли там денег — этого ещё не хватало, тем более после и так унизительного получения пластиковой карты. И действительно — в конверте документы, но только я хочу спросить, какие именно, как взгляд цепляется за изображение на экране телевизора за спиной моего гостя.
Миловидная блондинка-телеведущая что-то рассказывает, шевеля губами, а рядом с ней выведено фото… сенатора Райли. Альваро тут же оборачивается, заметив, как я остолбенела с конвертом в руке.
Я не вижу выражения его лица, но он порывисто встаёт, оставив бокал, и хватается за пульт, словно идущие в беззвуке новости значат для него очень многое.
— К утру понедельника будет осуществлён окончательный подсчёт голосов и станет ясен новый состав сенаторов штата Нью-Йорк, однако уже сейчас можно сказать, что Джонатан Райли имеет наибольшие шансы переизбраться вновь. После скоропостижной смерти Эдварда Ричардса, который был главной кандидатурой на пост сенатора в этом году, именно Райли занял место фаворита среди избирателей… — равномерный тембр ведущей почему-то слишком долбит по перепонкам в зыбкой тишине, окутавшей квартиру.
 
Я оставляю стакан и документы на столешнице, обхожу барную стойку и, обхватив себя за плечи, встаю рядом с безмолвным Рамиресом, внимательно слушающим известие. Заглянув в его лицо, замечаю то, что вводит меня в ступор: черты ужесточаются, заостряются, демонстрируют злость, и на фотографию Райли Альваро смотрит с уничтожающей неприязнью.
После смерти папы я даже не вспоминала о предстоящих выборах и теперь, крайне заинтригованная реакцией своего начальника, задаюсь вопросом: а ему что с этого?..
— Знаком с Райли?
— К сожалению, — цедит сквозь зубы Альваро, украдкой взглянув на меня и снова всматриваясь в экран. Правда, ведущая перешла уже к другим событиям, но в его взоре всё ещё полыхает сакральное пламя гнева.
— Хм… Судя по твоему лицу, вы точно не играете в гольф по воскресеньям, — я скрещиваю руки на груди в ожидании хоть каких-либо объяснений, но нет.
Он попросту отворачивается и делает шаг по направлению к коридору.
— Ты права, — на миг коснувшись пальцами лежащего конверта и оставив его на месте, Рамирес сухо бросает через плечо, словно и не было той иронии между нами: — Спасибо за гостеприимство, Джейн. Увидимся в понедельник.
Нет, так не может больше продолжаться! Вечные недомолвки и утаивание информации. Я чувствую, что просто обязана знать, почему так сильно новость об избрании Райли пошатнула покой и вполне нормальное настроение Рамиреса, если его вообще можно вписать в какие-то нормы.
Сколько можно не договаривать, чёрт возьми?
Сама не понимаю, как именно мозг посылает сигнал к пальцам, но я нетерпеливо хватаю Альваро за руку, заставляя повернуться обратно. Тактильный контакт с тёплой, немного шершавой, крепкой ладонью тут же выбивает меня из колеи, и я хочу отнять свою, но понимаю, что и она… попала в ответный захват.
— Почему из тебя всё нужно вытаскивать клешнями? — загораюсь я, глядя прямо в утаскивающую бездну карих глаз, неотрывно следящих за мной. Всё же резко вырываю ладонь, хранящую ощущение его кожи, и неосознанно топаю ногой: — Ты точно знаешь что-то, что может быть важно и для меня. Мой отец, теперь Райли, некий человек, с которым у тебя конфликт… Я устала от этих тайн. У тебя есть подозрения… Тогда говоришь А — говори и Б. В чём дело, Альваро?
Прерывисто дыша, словно прошла не одну милю с грузом на спине, я сверлю его взглядом и жду ответа, даже не заметив, как впервые обратилась к этому невыносимому упрямцу по имени.
Рамирес распрямляет плечи, хотя его осанке и так позавидует любой, и щурит глаза: воздух между нами накаляется, приобретает чёткий флёр опасности.
— Какая же ты порой настырная… — он морщится, как от зубной боли, и двигается ко мне, а я впервые не хочу убегать. — В твоей светлой голове ни разу не мелькала мысль, что если ты чего-то не знаешь, так нужно? Возможно, тебе вовсе и не нужно так много знать…
— Нет, не мелькала, — гордо вскидываю я подбородок, стараясь не дрожать из-за его нависшей фигуры. Дамбу прорывает, и мне уже в сотый раз нечего терять, поэтому я обрушиваю на Рамиреса очередной шквал: — Мне вообще начинает казаться, что за всем этим фарсом стоит не только долг отца. Что-то явно происходит. Что-то глобальное…
 
Голос стремительно садится, и в горле пересыхает. Его зрачки гипнотизируют, а я, увы, слишком ведомая в последнее время, поддаюсь их зову, как заблудший путник на сигнальный костёр.
— Почему ты на самом деле до сих вынуждаешь меня работать на тебя? — шепчу я в непозволительной близости, понимая, что дыхание касается сомкнутых губ Рамиреса.