Загадка Чудского озера
Час за часом продолжались безуспешные поиски. Водолаза Мочалова сменил Плакущий.
Эти два водолаза по внешности и характером были полной противоположностью друг другу. Мочалов — блондин, несколько флегматичный, медлительный в движениях. Плакущий никак не оправдывал своей фамилии. Смуглый, черноволосый, подвижный, энергичный.
Спускается Плакущий.
Когда водолазы сменились, ГК-201 был отведен несколько ближе к острову Вороньему. Впечатление, что Паклар все-таки ошибся и принял за остатки укрепления что-нибудь другое, подтверждалось. Поэтому решили закончить поиски укрепления обследованием Больших Ворот.
Вдруг произошло то, чего никто уже не ждал. Послышался протяжный сигнал зуммера — вызывал Плакущий. Взяв трубку, начальник водолазов Буряк вдруг застыл в изумлении.
— Что, что такое? Кладка?
Находившийся рядом с ним Мочалов подскочил от неожиданности и закричал:
— Кладка! Плакущий нашел кладку!
Все поспешили к телефону.
— Что вы обнаружили?
— Стена тут, вроде как из камня сложена.
— Из какого камня?
— Разный… Больше известняк.
— А в каком направлении тянется стена?
— К острову…
Но договорить ему не удалось. Казавшаяся безопасной небольшая тучка на юге вдруг почернела и захватила большую часть неба. Резко, один за другим пронеслись сильные порывы ветра. Озеро мгновенно вскипело. Хлынул дождь. Стало темно. Катер сорвало с якорей и погнало в открытое озеро. Находившегося под водой Плакущего поволокло по дну. За кормой раздался громкий крик гидрологов: у них перевернуло шлюпку…
Что-то огромное и до жуткости страшное в своем неудержимом стихийном движении с огромной быстротой надвинулось с пеленой ливня с юга и в непрерывном сверкании молний и грохоте громовых раскатов пронеслось в стороне от катера. Все были так поглощены спасением водолаза и гидрологов, что вряд ли кто-нибудь понял в этот момент, что, собственно, произошло.
Матросы Юрий Суворов и Вадим Ливин вытаскивали гидрологов, водолазы пытались поднять Плакущего, Георгий Николаевич качал помпу, а капитан бросился в рубку, схватил штурвал и направил катер в заросли тростника у острова Станок. Это дало возможность подтянуть на аварийном конце Плакущего и помочь ему подняться на палубу. Гидрологов вытащили мокрых до нитки и не совсем еще пришедших в себя. Впрочем, и те, кто оставался на катере, были не лучше их.
Волны еще пенились и обдавали брызгами палубу, еще хлестал сильный ливень и налетали порывы ветра, но опасность уже миновала.
Вскоре посветлело, дождь прекратился, и выглянуло солнце. Еще не успокоившееся озеро заиграло в его лучах яркими отблесками. Появились чайки…
— Что же это было? — спросили у капитана.
— Смерч прошел.
— И часто бывает он в ваших краях?
— Очень редко, да и то больше осенью, а чтоб летом — сегодня первый раз пришлось видеть.
— А вы уверены, что это был смерч? На Черном море, конечно, бывает, но чтобы на Псковском или Чудском озере — никогда не слышали.
Все с некоторым недоверием отнеслись к словам Иосифа Андреевича, но через два дня пришло из Ленинграда письмо от Быховского, которого смерч застал в Псковском озере, когда он плыл на «Иоале».
«…Не могу удержаться, чтобы не поделиться рассказом о тех сложных перипетиях, которыми сопровождалось мое путешествие, едва не закончившееся безвременной гибелью в водах Псковского озера. В 14 часов, когда погода была чудная и наша „Иоала“ безмятежно шла по фарватеру, ведущему в устье реки Великой, абсолютно неожиданно на нас налетел смерч. Кругом все потемнело, как ночью, на озере бушевал ураган, волны были величиной с дом. Начало рвать крышу и трубу, которые уже готовы были похоронить нас под своей тяжестью, пароход заливало полностью, он вот-вот должен был перевернуться. С некоторыми пассажирами произошли обмороки… Я, как вам известно, старый моряк, но не видел ничего подобного за всю жизнь. Единственное, что пришло в голову, это посоветовать капитану резко изменить курс и уйти с фарватера, сесть даже на мель, лишь бы уйти от центра этого столба, который грозил унести все с собой. Капитан согласился и, сделав циркуляцию, полным ходом посадил пароход на мель… Смерч унесся дальше…»
Пришлось поверить, что действительно прошел смерч.
Дни проходили в напряженной работе. Особенно доставалось гидрологам, они от утренней зари до вечерней оставались на озере, обедали сухим пайком и возвращались в Самолву, только чтобы переночевать. Водолазы продолжали обследование кладки на дне Больших Ворот и дна озера на участке сиговицы. Обнаруженная Плакущим кладка оказалась не кладкой, а скорее искусственным нагромождением камней-известняков, валунов, глыб песчаника. Оно примыкало одним своим концом к находившемуся на дне громадному плоскому возвышению из плотного песчаника и от него тянулось в сторону острова Вороньего, уходя под песчаные наносы. Чтобы определить назначение этого сооружения, необходимо было произвести подводные раскопки, на что у экспедиции не было ни времени, ни необходимых технических средств. Прояснилось одно: Паклар принял именно эту кладку за остатки укрепления.
По вечерам продолжали расспрашивать жителей Самолвы и соседних деревень. Все подтверждали, что наступление озерных вод — явление постоянное, что оно продолжается уже много веков. Рассказывали о затоплениях деревень и покосов, образовании промоев и островов…
Как-то под вечер пришел 86-летний Николай Ксенофонтович Ксенофонтов из Кобыльего Городища. Крепкий, плотного сложения старик с окладистой густой бородой отлично помнил все слышанные за долгую жизнь рассказы. Был дома и Алексей Леонтьевич Салов. Уселись на завалинке в маленьком палисадничке, густо заросшем кустами сирени. Зашла речь о Ледовом побоище и о месте, где оно могло произойти.
— Вот в летописи сказано, что гнали рыцарей на семь верст до Суболичьского берега, а где такой берег может быть?
— Не знаем, — сказал, подумав, Николай Ксенофонтович. — Не приходилось слышать.
— А по-моему, так выходит, — сказал Алексей Леонтьевич. — По весне, как ледоход кончится, вдоль эстонского берега мелкая такая рыбешка идет. На манер окушка она. По-нашему сущик зовется, а по-эстонски субаль, или собуль. Так, говорят, от этой самой рыбки и берег прозвание заимел.
— А где же этот берег?
— Да вот, напротив, за озером. Тут семь верст верно будет… С лишком.
— А вспоминается, слышал я, когда в Руднице был, что берег-то этот от другого свое название берет, — сказал Николай Ксенофонтович. — В старину говорили, леса дремучие тут росли. Так вот в лесах этих там, за озером, соболь водился. От него и берег прозвали.
В том и другом случае выходило, как об этом писал и Паклар, что Суболичьским берегом древней Узмени назывался западный берег теперешнего Теплого озера в его наиболее широкой северной части.
Это было очень важно установить, так как сокращало площадь поисков. Становилось все более очевидным, если исходить из летописных текстов, что Ледовое побоище происходило где-то у восточного берега Теплого озера между Подборовским мысом на севере и древней Чудской Рудницей на юге. Именно здесь. Теплое озеро достигало в ширину семи верст ледяной поверхности, тут была сиговица, на слабом льду которой могли проваливаться и тонуть ливонцы, здесь же западный берег Узмени назывался в те времена Суболичьским. Но для окончательного решения необходимо было найти Вороний Камень.
Тщетно ГК-201 вновь и вновь обходил Подборовский рог, как здесь часто называют Подборовский мыс, острова Станок и Лежница, мыс Сиговец. Ни малейших признаков большой гранитной скалы, какой представлялся Вороний Камень, нигде не было. Всюду лишь низменные, полузатопленные озерными водами берега.
— Куда же мог он деваться? — в который уже раз интересовались участники экспедиции.
— Нет тут ничего подходящего. Придется, верно, опять к тому камню возвращаться, что подорван, — несколько растерянно отвечал Иосиф Андреевич.
