Мир вашему дому!

Люди с бледными лицами повскакали с мест. При свете факелов они казались оскаленными животными, загнанными в угол, но от того лишь более опасными и разъяренными. И русские, и англосаксы, и представители автономий словно разучились говорить — они рычали и выли. Оратор вскинул руки:
— Тише, товарищи! Тише! Мы встречались с делегацией Чужих. Условия капитуляции таковы. Мы остаемся лишь в пределах Солнечной Системы. Уничтожаем весь военный флот кроме сторожевых кораблей. Все космические перевозки для наших нужд вне пределов Солнечной Системы переходят к Чужим. Мы распускаем армию, оставляем лишь силы внутренней безопасности с легкой техникой и стрелковым оружием. Наблюдатели Чужих получают контроль над производством. И наконец… — генерал-полковник перевел дух, сжал и разжал кулаки. — Мы даем заложников. Десять миллионов заложников — по выбору Чужих, которых они разместят на своих планетах.
Опираясь локтем и грудью на стол, белобрысый молодой швед крикнул, не вставая:
— У меня двое сыновей! Если Круг согласится… если только… я убью их и жену своими руками, а потом покончу с собой!
— Нас растерзают наши же люди, если узнают, что мы поставили подписи под документами, отдающими в рабство миллионы землян!
— Они возьмут детей! Вы понимаете — ДЕТЕЙ, как бандиты Безвременья!
Рослый англичанин в мундире генерал-майора десантников, положив на гранит стола ладони, поднялся в рост. Верхнюю часть его лица скрывала повязка. Голосом невыразительным и резким он сказал:
— Я проклинал тот день, когда лишился глаз. Но если будет принято решение о капитуляции — я тот день благословлю, потому, что не увижу этого… Вы говорили о двух выходах. И сказали, что это первый. Каков второй?
— Второй — это ТОТАЛЬНАЯ ВОЙНА, — генерал-полковник обвел зал взглядом, и стало совсем тихо. Англичанин опустился на место. — Это значит, что придется призвать пятнадцатилетних и разрешить вступать добровольцами в армию тринадцатилетним. Надо будет разрешить вступление в действующую армию женщинам. Нам придется отменить не только отпуска, но и выходные, и праздники, снова увеличить рабочий день — уже до двенадцати часов. Мы вынуждены будем на треть сократить пайки, ввести трудовую повинность для десятилетних и вернуть на работу пенсионеров, пенсии которых придется урезать до минимума. Придется остановить практически все гражданское транспортное сообщение. Подача тепла и света снова будет сокращена, а она и так на пределе. В результате не десять миллионов окажутся в рабстве, — а умрут в боях ДЕСЯТКИ МИЛЛИОНОВ. Погибнут в новых боях вдобавок к тем, кто уже погиб. Наш народ вправе просто отказаться делать все это. После двадцати лет разговоров о скорой победе предложить им ТАКОЕ… — он покачал головой и продолжал: — Мы их правители, но мы и их слуги. И мы обязаны сначала спросить людей Земли, а потом — решать самим, — он показал на экран компьютера. — По распоряжению моего коллеги из Социального Комитета вот уже два дня по месту жительства всем гражданам обоих Империй и всех автономий раздают одноразовые «сигналки» с двумя кнопками, нажатие которых фиксируется Центральным Информаторием. К этому моменту их получили практически все земляне старше тринадцати лет… — он вытер лоб рукой. — Красная кнопка — тотальная война. Зеленая — капитуляция. Товарищи, сейчас я дам сигнал, и экран начнет фиксировать ответы. Нижний правый угол — война, нижний левый — капитуляция. Прошу внимания. Я… — он склонился над столом, помедлил, выложил на его поверхность тяжелый армейский пистолет «гюрза». — Если голосование подтвердит решений о капитуляции… я не считаю себя вправе, поскольку наш курс… и прошу всех в этом случае последовать моему примеру. Я отдаю приказ о начале.
Он коснулся основания голографического экрана, и в его углах вспыхнули первые цифры. Вокруг стола пробежало движение — на его холодную поверхность люди спокойно и решительно выкладывали оружие.
Алые цифры в правом углу слились в кровавое сияние. В левом — медленно ползли. Постепенно — никто не сказал бы, сколько времени прошло — движение слева остановилось совсем; справа — еще продолжалось, но уже было видно десятизначное алое число — и жалкие пять зеленых цифр.
— Голосование проведено, — тихо, но очень громко в молчании зала Большого Круга сказал генерал-полковник. Его лицо вдруг дрогнуло и исказилось, превращаясь в страшную маску — Люди Земли отказались быть рабами! Они сказали своё слово! Что скажем им мы, правители Земли? Хотите ли вы капитуляции?!?!?!
— Нет… нет, никогда!!! — завыл зал, вскипая волной.
— Тогда — тотальная война!!! — оратор вскинул руки, и пламя факелов заметалось огненными крыльями.
— Да… да, война!!! — послышался рев, слитный и мощный.
— Мы поставим на карту все! Если мы возьмем Сельговию, то запасов, накопленных Чужими для десантных армий, нам хватит на год войны — и жизни! За этот год мы восстановим и нарастим силы! Мы ударим снова и снова! Мы будем бить — пока не победим или не погибнем все до единого!!! Юрий!
В зал чеканным шагом вошел, отсалютовав Большому Кругу, широкоплечий подросток, одетый в мундир Селенжинского Императорского Лицея. Не надо было присматриваться внимательно, чтобы заметить сходство между ним и генерал-полковником. Подросток под пристальными взглядами вновь затихших людей обогнул стол и подошел к генералу.
— Да, отец, — его ясный голос эхом отразился от стен.
— Товарищи, вы все знаете, что моей дочери десять, а младшему сыну — пять лет, — генерал-полковник положил ладонь на узкий витой погон лицейского мундира. — Юре четырнадцать. Сегодня мы приняли ужасное, бесчеловечное решение, и я, ответственный за него, не имею права уходить от этой ответственности. Юрий, ты сегодня же оставишь лицей и вступишь в первую же формирующуюся для десанта на Сельговию часть.
— Да, отец, — спокойно ответил мальчик. В его взгляде, брошенном на отца, были только любовь и бесконечная вера.
— Скорее всего, сынок, ты погибнешь. Ради Земли. Ради ее будущего. Ты понимаешь?
— Я понимаю, отец. Я готов, — так же спокойно сказал мальчик. И посмотрел на людей вокруг стола. — Я бы только хотел просить присутствующих последовать примеру моего отца. Тех, у кого есть сыновья подходящего возраста.
12.
Костер горел у кормы лесохода. Все только что пообедали. Переносной экран, на котором крутили документальные кадры более чем двухвековой давности, отключили, унесли внутрь. Борька катал по траве пустую бутылку из-под кагора, который взяли с собой именно в расчете на то, что День Поминовения придется отмечать в походе. Настроение было отличное, но сейчас, после хроники и тоста, обычного в таких случаях: "Так мы будем чтить наших павших!" — немного задумчивое. Кроме того, вся компания очень устала за весьма бурный день, закончившийся с одной стороны удачей (вражеское гнездо было разгромлено, а молниеносная экспедиция Игоря в нижние пещеры подтвердила его предположения в плане геологии), а с другой стороны — разочарованием (они обнаружили катер, но при попытке проникнуть внутрь произошел взрыв с практически полной аннигиляцией аппарата, едва не стоивший изыскателям жизни… впрочем, ведшаяся съемка подтверждала, что катер фоморианский).
— Только все это бессмысленно, — вдруг сказал Женька. — Наши все равно ничего фоморам предъявить не смогут. У нас же даже дипломатических отношений толком нет.
— Не бессмысленно, — ответил Игорь, почти весь вечер молчавший.
— Нет, я понимаю, ты про своих родителей, — кивнул Женька. — Я очень рад, что ты за них отомстил, я в плане политики.
— А пошла она в сторону Веги, — Игорь потянулся, вызвав общий смех. Окинул остальных взглядом. Возле огня сидели друзья — настоящие друзья, без подмеса, и он, поддавшись неожиданно нахлынувшему чувству, продолжал: — А знаете, я ведь мать и отца видел сегодня…
…-У меня два года назад было сотрясение мозга после бокса, — без насмешки сказал Женька, дослушав. — Мне после него неделю голоса слышались. А уж после твоих приключений…