Диамат (Роман)
Так курс познакомился с веселым парнем по прозвищу Генри. «Генри» было образовано от имени «Гена» и желания Гены подражать героям О’Генри, которые были веселыми и не уважали капиталистическое общество, хотя как раз сам-то Генри его уважал. По слухам, его отец или дядя работали в Москве в самом ЦК партии, и Генри имел все, что было недоступно другим советским людям или скрыто от них, но, благодаря своему характеру, нес это скрытое искусство в массы. Результатом воздействия великого Генри на неокрепшие умы начинающих физиков была провальная сессия. А как учиться, если Генри сообщает куратору, что комсомольская организация курса решила в преддверии двадцать третьего съезда КПСС провести политинформацию об осуждении западной военщины и ее музыки, которая приводит к агрессивности, а на самом деле из принесенного Генри магнитофона в аудитории звучат песни «Битлз», которые только из его магнитофона и можно было услышать? Как готовиться к экзаменам, если всю ночь тряслись под короля рок-н-ролла Элвиса? Вот и перебивались с тройки на четверку, пока не дошло, что вуз их и факультет — в списке не подлежащих призыву, так что при отчислении — в армию.
Потому во втором семестре положение начало исправляться. А Генри как-то сошелся с Женькой, и Женька с ним, хотя они были практически две противоположности. Генри брал от жизни все, что она могла дать, выжимал пространство, невзирая на время, а Женька осторожно, но верно шел путем освоения знаний и старался с этого пути не сбиться. Подружились после зимней сессии, где Женька на всех экзаменах писал для Генри шпаргалки, а тот в это время прикрывал Женьку от преподавателей своей широкой спиной. После экзамена Генри тащил Женьку в кино или в кафе-мороженое на Невский. С ним было легко и весело. Изредка Генри давал свой магнитофон с парой катушек послушать дома — так сказать, познакомиться с новинками зарубежной музыки. За год Женька начал разбираться в тенденциях рок-н-ролла, прослушал всех «битлов», Пресли, Чака Берри и, конечно же, самых своих любимых «Роллинг Стоунз». Теперь на вечеринках, организуемых на факультете, он мог запросто узнать любую песню по первым аккордам.
В четвертом семестре «гнилое нутро» комсомольской организации второго курса физфака раскусили, закоперщиков, в том числе Женьку и Генри, вызвали на партсобрание факультета, пропесочили, пригрозили отчислением, и лавочка закрылась. Но и тут Генри не стал унывать. Оказалось, что у него прекрасная квартира на Петроградской, где редко бывает его мать, потому что постоянно ездит в Москву к отцу, а бабушка глухая и из своей комнатенки не выходит. А раз так, то ничто не мешает веселиться и танцевать всю ночь напролет, потому что и Кировский, и Тучков, и Биржевой мосты разводились, и лишь зимой можно было добраться в ночь от веселой квартиры Генри до дому, да только все равно никому не хотелось. «Хванчкара» и «Киндзмараули» манили своими таинственными названиями, олицетворяющими далекие холмы Грузии, где девы поют печальные песни. И хоть Женька ни разу в Грузии не был, но после бокала красного вина хотелось распахнуть крылья, казалось, вырастающие за спиной, и от плавного «Сулико» ринуться в бешеную лезгинку.
Девчонки от Генри были без ума. Весь филфак, половина химфака и особо статные девушки мехмата жаждали проникнуть к нему на вечерние посиделки, переходящие в ночную танцевальную площадку.
Спали потом вповалку, секса не было — ну какой секс: так все натанцуются, что только прилечь где-нибудь и хотелось, да большинство и не знало еще о том, что это такое, а про то, что было у Генри с различными феминами, иногда ходившими вместе с ними в кино и кафе-мороженое, Женька особо не расспрашивал. У него же девушки по-прежнему не было: не замечали они Женьку в тени его ослепительного друга. Генри как-то раз, будучи в благодушном настроении, решил поговорить с Женькой об этом.
— Жень, ну ты что один да один? Смотри, на прошлой неделе какая девчонка была с химфака, помнишь? Ленка. Смотрела на тебя во все глаза, а ты и не реагировал. Давай, брат, пора уж тебе.
Женька Ленку помнил. У нее ужасно пахло изо рта, даже танцевать не хотелось. Он помотал головой.
— Ну, брат, и разборчив же ты. Ладно, давай в субботу пойдем в кино, премьера комедии «Кавказская пленница», мне мать из Москвы с премьеры звонила, говорит, не фильм, а просто смех! Я четыре билета достал, у моей Лерки есть подружка, только не из нашей альма-матер. Надеюсь, ты не против девушек, не обучающихся в ЛГУ? Ну вот, Лерка говорит, красивая, одна, парня нет. Познакомитесь невзначай — вдруг понравится? Идет?
— Идет, — нерешительно ответил Женька.
Встретились на проспекте Горького, у зоопарка. Была весна, снег уже грязнел по обочинам, Нева в основном вскрылась и текла мутным потоком в сторону Кронштадта. Подружку Леры звали Катя. Катя была стройной девушкой с каштановыми волосами, подстриженными под каре, большими карими глазами и красивыми губами. Женьке она сразу понравилась, но показать свою симпатию он опасался.
Генри, как всегда, был жизнерадостен и общителен:
— Привет, девочки! Давно не виделись! Побежали, а то опоздаем!
И они припустили по улице, пытаясь быстро выбраться на Большой, в кинотеатр «Молния».
Фильм и правда был веселый. Женька смеялся как никогда, Катя тоже захлебывалась от приступов хохота. Расходились уже в темноте, Генри в свою сторону, то ли прямо к себе, то ли просто проводить Леру до метро, а Женька пошел с Катей, провожать ее до дому. Катя жила на Старо-Невском, в нескольких кварталах от площади Восстания, куда они добрались на метро. Народу в вечерний час было немного, и они медленно шли от площади. Женька подпинывал куски льда, Катя старалась не поскользнуться на укатанных ребятней ледовых прогалинах, а он коварно ждал, чтобы поскользнулась: будет законный повод покрепче взять ее за руку.
— Вот и мой дом, — неожиданно сказала девушка, кивнув на старое здание с двором-колодцем внутри, куда вела с проспекта арка.
— Ты с родителями живешь?
— Да, с мамой и папой. Они коренные ленинградцы. Бабушка в блокаду умерла. Вот прямо тут, в нашей квартире. А ты? Ты из Ленинграда?
Женька смущенно помотал головой. Как сказать ей, прекрасной девушке, что он деревенский олух? Но Катя не стала задавать вопросы, удовлетворившись жестом.
— Спасибо, что проводил, — улыбнулась она. Пользуясь тенью от арки дома, легонько прикоснулась губами к его щеке и быстро скрылась в колодце двора. Женька, ошеломленный, не кинулся за ней, а остался стоять на границе света от фонарей проспекта и темноты старинной арки. В душе были смятение и счастье. Он вспомнил, что забыл спросить Катю, когда она будет свободна, чтобы еще раз увидеться, и номер ее телефона не спросил…
Телефон Женька узнал позже, как и то, что Катя учится в пединституте, на филфаке, на первом курсе. Выходит, она младше Женьки на год, и это придало ему уверенности: любовного опыта не было, но старшинство позволяло делать вид, что он есть.
Он забросил лекции и таскался к ней в «пед» на Мойку, подкарауливая за углом после лекций, скупал на всю повышенную стипендию гвоздики у грузин на рынке. Грузины ломили цены, стипендии не хватало, и иногда приходилось подзанимать у Генри, который благосклонно выдавал трешку, одобрительно поглядывая на влюбленного Женьку и противно подмигивая.
Родители Кати были преподавателями института, филологами во втором поколении. Один раз она пригласила Женьку вместе с Генри и Лерой в гости к себе домой. Квартирка была небольшая, выгороженная из коммуналки, — две комнаты, в одной из которых обитали разделенные шкафом родители и Катя, а в другой стоял диван и высоченные, под старинные потолки, полки с книгами. Многие книги были дореволюционными, с «ятями», в основном русская классика, и некоторые авторы были совершенно незнакомы Женьке. Читать он любил, но потребность в художественной литературе у него ограничивалась Жюлем Верном и Луи Буссенаром, Дюма и Александром Беляевым — это из интересного, а дома, в школьной библиотеке, он не брезговал ничем, в деревне на «ура» шли и Николай Островский, и Константин Седых, и какой-нибудь Владимир Зазубрин. Катя увидела Женькин интерес к книгам, подошла к полке, вытянула одну, показала: