В погоне за счастьем

Часа в три пополудни — Дон Жуан как раз спускался в ад — зазвонил телефон. Это была Имоджин Вудс.
Ну что, — сказала она, — ты можешьписать.
В самом деле? — неуверенно произнесла я.
Да. В самом деле.
Вы хотите сказать, что вам понравился рассказ?
Да, мисс Неуверенность, мне он действительнопонравился. Настолько, что я собираюсь подкинуть тебе еще одно задание… если, конечно, твои комплексы не заставят тебя отказаться от него.
Я возьмусь.
Именно это я и хотела услышать, — сказала она.
Мне поручили еще один очерк для рубрики «Срез жизни» — только на этот раз мисс Вудс хотелось, чтобы я написала что-то забавное и остроумное на самую трогательную и волнующую тему: первое свидание. Объем по-прежнему составлял тысячу слов. И срок был тот же — неделя. И снова я рвала на себе волосы, пока, следуя совету Эрика, не заставила себя сесть и просто написать. Глупую историю про тот вечер, когда Дик Беккер — мой одноклассник хартфордской средней школы, высокий и нервный умник, с прыщавым лицом и неправильным прикусом, — пригласил меня на кадриль в местную епископальную церковь. Не могу сказать, что было самое чувственное первое свидание за всю историю человечества. Скорее оно было очень неуклюжим и оттого очень сладким. В конце вечера (в половине десятого для меня начинался комендантский час) он проводил меня до двери и целомудренно пожал мне руку.
 Не случилось ничего такого, что оставило бы след в памяти,написала я . Не было ни волнующих прикосновений, ни намеков на поцелуй. Мы оба были очень сдержанные и официальные. Такие правильные и такие невинные. Впрочем, как и положено на первом свидании.
На этот раз я подошла к назначенному сроку с запасом в двадцать минут. На обратном пути из редакции я снова позавтракала в «Линдис», потом зашла в «Колони» и купила новую пластинку с записью трех фортепианных сонат Моцарта в исполнении Горовица. Как только я переступила порог квартиры, зазвонил телефон.
Знаешь, на мой извращенный вкус, — сказала Имоджин Вудс, — первое свидание должно закончиться тем, что наутро я обиваю себя в постели с Робертом Митчэмом  [38]. Но, впрочем, я не такая паинька, как ты.
Я не паинька, — ответила я.
Еще какая. Именно поэтому ты лучший автор «Субботы/Воскресенья».
Так вам понравился рассказ?
Ну, если выкинуть парочку случайных глупостей… в целом понравился. Mucho  [39]. И что у нас дальше?
Вы хотите поручить мне новое задание?
Обожаю девушек с могучей логикой.
Моим третьим заданием стал очерк под названием «Когда вавалится из рук». В очередной тысяче слов мне предстояло выразить вечную проблему, всем известную как «это не мой день». Да, я знала, это легковесная проза. И уж точно она не принесет мне Пулицеровскую премию. Но зато она давала возможность свежо и с иронией взглянуть на бытовые неурядицы и личные проблемы. Я могла — если цитировать Имоджин Вудс — писать остро. Но самое главное, я обнаружила, что действительно могу писать… и это открытие удивило и потрясло меня. Да, это была не беллетристика. И не высокое искусство. Но в моих очерках были и внятный сюжет, и юмор. Впервые за последние годы я почувствовала уверенность в себе. У меня был талант. Возможно, и небольшой талант — но все-таки.
Я принесла «Когда все валится из рук» за день до назначенного срока. Как всегда, отпраздновала это событие завтраком в «Линдис» и приобретением грампластинки в «Колони» (на этот раз «Вариации Гольдберга для клавесина» Иоганна Себастьяна Баха в исполнении Ванды Ландовской — цена была просто смешная, 89 центов). От мисс Вудс не было никаких известий в течение двух дней. К тому времени, как она позвонила, я успела убедить себя в том. что моя новая работа была настолько ужасной, что о карьере в «Субботе/Воскресенье» можно забыть.
У нас с Его Светлостью Главным состоялся разговор насчет тебя, — без предисловия сказала она, как только я схватила трубку.
О… в самом деле? Что-то не так?
Да, он ненавидит твои опусы и попросил меня объявить тебе эту новость.
После долгой паузы мне удалось вымолвить:
Что ж, этого следовало ожидать.
Господи, послушала бы ты себя. Маленькая мисс Фаталистка.
Так он что… мм… не просил вас уволить меня?
 Аu contraire  [40]… Его Светлости понравились твои очерки. Настолько, что он просит меня предложить тебе контракт.
Что за контракт?
Ну какой может быть контракт? Авторский, конечно. А ты о чем подумала? У тебя будет собственная еженедельная колонка в журнале.
Вы шутите.
Но она не шутила. И первый же номер журнала за 1948 год вышел с моей колонкой «Будни Сары Смайт». Собственно, это было продолжением тех трех «срезов», что я написала для мисс Вудс. Каждую неделю я бралась за какую-то мелкую проблему — «Парень, у которого плохо пахнет изо рта», «Научусь ли когда-нибудь варить спагетти?», «Почему я всегда покупаю чулки, которые рвутся^» — и преподносила ее в легком, развлекательном стиле. Разумеется, моя колонка не претендовала на высокое искусство. Но очерки получались по-настоящему комичными, и, поскольку сюжеты строились на земных заботах женщины, идеи не иссякали.
Поначалу мне платили по пятьдесят долларов за колонку из расчета сорок восемь колонок в год. Для меня это было настоящее богатство — тем более что на каждый рассказ уходило не больше одного дня. Однако к концу первого полугодия Его Светлость решил пересмотреть условия контракта — после того, как меня попытались переманить женские журналы «Лэдис хоум джорнал» и «Вуманз хоум компаньон». Оказывается, к моему великому удивлению, «Будни Сары Смайт» имели успех. Каждую неделю я получала до пятидесяти писем от женщин со всей страны. Они признавались в том, что с огромным удовольствием читают мои якобы остроумные хроники о том, что Имоджин Вудс называла «бабскими штучками». Лично Его Светлости — Ральфу Джей Линклейтеру — тоже начали поступать благодарственные отзывы. А потом произошли два события, которые помогли мне оценить собственную значимость: а) четыре рекламодателя журнала «Суббота/Воскресенья» попросили о размещении своей рекламы в моей колонке; и б) мне поступили предложения от двух женских журналов со значительным выигрышем в зарплате. Я даже опешила от этих предложений. Настолько, что невзначай упомянула о них в телефонном разговоре с Имоджин Вудс, когда мы обсуждали тему очерка для следующего номера. Судя по голосу, она забеспокоилась.
Если честно, Имоджин, — заверила я, — у меня даже в мыслях не было уйти из журнала. Это было бы неэтично.
Да благословит Господь твою сознательность Джорджа Вашингтона. Обещай мне только одно: ты не дашь ответ на эти предложения, пока я не переговорю с Его Светлостью.
Разумеется, я пообещала не отвечать конкурентам. Назовите меня наивной, но я была счастлива, зарабатывая по пятьдесят долларов за колонку. Тем более что с каждым днем писать становилось все легче. Я не собиралась использовать поступившие мне предложения в качестве разменной монеты. Когда на следующее утро Его Светлость лично позвонил мне домой, я поняла, что интерес ко мне резко возрос.
До этого разговора я встречалась с мистером Линклейтером лишь однажды — когда он пригласил меня на ланч (вместе с мисс Вудс) через несколько месяцев после того, как запустили мою колонку. Это был крупный представительный мужчина, чем-то напоминавший Чарльза Лоутона  [41]. Ему нравилось управлять журналом по-отечески, при этом он был суров с теми, кто пытался ему возражать. Мисс Вудс сразу предупредила меня: «Относись к нему, как к любимому дядюшке, и он будет обожать тебя. Но строить ему глазки — хотя, уверена, ты не будешь этим заниматься — бесполезно, он все равно останется равнодушным».