Дочь палача и черный монах

Вернувшись в церковь, Куизль тщательнейшим образом осмотрел священника. Стараясь не задевать его, обошел труп вокруг, словно желал подробно оглядеть положение тела. Андреас Коппмейер все так же покоился на надгробной плите с изображенным ликом Богоматери, на которой его нашли утром. Пастор скорчился на полу, так что виден был только его профиль. Волосы его побелели от инея, а лицо цветом стало напоминать замороженного карпа. Левая рука лежала вдоль тела, а правой он, похоже, указывал на надпись над головой Богоматери.
– Sic transit gloria mundi, – пробормотал палач. – Так проходит мирская слава…
– Он даже обвел надпись. Вот, посмотрите! – сказал Симон и указал на неровные линии вокруг изречения. Круг был прерывистый, словно Коппмейер нацарапал его на льду из последних сил. – Он совершенно ясно понимал, что ему приходит конец, – заключил лекарь. – Добряк Коппмейер всегда славился чувством юмора, в этом ему нельзя было отказать.
Куизль наклонился и провел рукой по изображению святой. Над головой ее лучился нимб.
– Одно меня настораживает, – пробормотал он. – Это ведь надгробная плита, так?
Симон кивнул:
– Таких полно по всей церкви. Почему вы спрашиваете?
– Сам посмотри, тупица, – палач обвел рукой все пространство церкви. – На других плитах тоже покойные нарисованы. Советники, рыцари, богатые женщины. Но здесь, без сомнения, изображена Дева Мария. Никто не осмелится пририсовать нимб простой смертной.
– Может, какой-нибудь святой дар? – высказал мысль Симон.
– Sic transit… – снова начал палач.
– Так проходит мирская слава, – нетерпеливо перебил его лекарь. – Это я знаю. Но вот как это связано с убийством?
– С убийством, может, и никак, а вот с тайником – вполне, – неожиданно ответил Куизль.
– Тайником?
– А ты разве не говорил, что священник, мол, всю прошлую ночь в церкви трудился?
– Да, но…
– Посмотри-ка на круг внимательнее, – пробормотал палач. – Ничего не бросается в глаза?
Симон склонился над рисунком и хорошенько присмотрелся. Его словно громом поразило.
– В круг же попали не все слова, – прохрипел он. – Только первые два…
– Sic transit, – сказал Куизль и ухмыльнулся. – Господин ученый лекарь, конечно, знает, что это значит.
– Проходит… через… – проговорил отстраненно Симон. И только потом до него дошло. – Через… плиту? – прошептал он и самому себе не поверил.
– Ее, конечно, придется сдвинуть.
Палач принялся стаскивать с плиты неподъемное тело Коппмейера. Он ухватил его за сутану и оттащил на несколько метров за алтарь.
– Здесь уж его никто не потревожит, – проговорил он. – Лишь бы какая-нибудь бабка тут помолиться не вздумала, а то помрет со страха… – Поплевал на ладони. – Ну а теперь за работу.
– Но плита… она же пудов десять весит, – заметил Симон.
– И что? – Куизль поддел плиту гвоздем и приподнял из углубления. После чего схватился за нее обеими руками и начал поднимать, медленно, сантиметр за сантиметром. На шее у него вздулись жилы толщиной в палец. – Если жирный пастор смог ее поднять, то, видимо, не такая уж она и тяжелая, так? – просипел он.
И неподъемная плита с оглушительным грохотом рухнула прямо под ноги Симону.
Магдалена Куизль сидела коленями в окровавленной соломе и прижимала ладони к раздутому и напряженному животу крестьянки Хайнмиллер. Роженица кричала над самым ее ухом, и Магдалена то и дело вздрагивала. Крики продолжались уже несколько часов, хотя для Магдалены они слились в целую вечность. Вчера вечером они со знахаркой Мартой Штехлин пришли в дом Хайнмиллеров, и поначалу роды ожидались самые обычные. Тетки, племянницы, кузины и соседки уже расстелили на полу свежую солому и тростник, нагрели воду и приготовили льняные полотна. В воздухе витал аромат жженой полыни. Йозефа Хайнмиллер лежала с пунцовым лицом и тужилась спокойными и размеренными рывками. Эти роды были для зажиточной крестьянки шестыми по счету, и все предыдущие она перенесла без каких-либо осложнений.
Но затем Йозефа начала терять все больше крови. У нее отошли воды и окрасили простыни в нежно-розовый цвет, но вскоре пол вокруг стал багровым, как в лавке у мясника. Однако ребенок не выказывал никакого желания появляться на свет. Сначала Йозефа лишь постанывала, потом начала всхлипывать и теперь кричала навзрыд, так что муж ее то и дело стучал в дверь и возносил громкие молитвы святой Маргарите. Входить он не осмеливался, такими делами занимались женщины. Однако если жена или ребенок не переживут родов, он уже сейчас знал, кого в этом винить: проклятую знахарку.
Хайнмиллер лежала в задранном до бедер платье. Ребенок шел ножками вперед. Марта Штехлин по локоть запустила руки в утробу роженицы и шарила в ее чреве, силясь ухватить младенца. Но тот все время выскальзывал. Лицо старой знахарки было забрызгано кровью, со лба ручьями стекал пот и застилал глаза, от чего женщина то и дело моргала.
Магдалена обеспокоенно оглянулась на теток и кузин роженицы. Те шептались, перебирали четки и все чаще кивали в сторону знахарки. Еще в прошлом году Марту Штехлин подозревали в детоубийстве и колдовстве. Лишь решительное вмешательство отца и молодого лекаря спасло женщину от костра. Однако в городе на знахарку по-прежнему смотрели искоса. Подозрение пристало к ней и не сходило, словно клеймо. Хотя ее, как и прежде, звали к роженицам или отправлялись к ней за жаропонижающими травами, порядочные горожане за ее спиной крестились и плевали через левое плечо от дурного глаза.
Точно так же, как и за моей спиной, подумала Магдалена и смахнула с лица взъерошенные черные волосы. По щекам ее струился пот, и обычно полный жизни взгляд не выражал теперь ничего, кроме усталости. Она вздохнула и вновь принялась размеренными толчками давить на живот крестьянки.
Когда полгода назад Штехлин предложила Магдалене пойти к ней в учение, она приняла ее предложение с благодарностью. Большого выбора у нее, дочери палача, не было. Казни и пытки считались занятием постыдным, и люди не желали иметь дела с ней или ее семьей. Поэтому в мужья ей годился только другой палач, однако Магдалена этого не хотела. А значит, приходилось самой думать о собственном содержании. Ей исполнился двадцать один год, и сидеть дальше на родительской шее она не собиралась.
Ремесло знахарки подходило Магдалене как нельзя лучше. Не зря ведь отец обучил ее всему, что сам знал о травах. Девушке было известно, что полынь помогала при внутренних кровотечениях, а петрушку применяли, чтобы ребенок в чреве никогда не появился на свет. Она могла приготовить мазь из гусиного жира, мелиссы и бараньих костей, знала, как нужно размолоть конопляное семя в ступке, чтобы помочь девушке забеременеть. Но теперь, при виде такого количества крови, шепчущихся теток и визжащей роженицы Магдалена вдруг засомневалась, в самом ли деле хочет стать знахаркой. Она все давила и сжимала, но мыслями витала в другом, далеком мире. Они с Симоном стоят перед алтарем, в волосы ее вплетен венок, и губы шепчут неслышное «да»… У них родятся дети, Симон станет уважаемым городским лекарем и будет хорошо зарабатывать… Они смогут…
– Хватит мечтать, девочка моя! Нужно еще воды!
Это Марта Штехлин обратила к ней забрызганное кровью лицо. Она пыталась говорить спокойно, однако во взгляде читалось что-то иное. Магдалене показалось, что на обветренном лице сорокалетней женщины появилось несколько новых морщин. Волосы ее за последний год почти полностью поседели.
– И мха, чтобы кровь остановить! – крикнула знахарка девушке вдогонку. – Она и так уже много потеряла.
Магдалена разогнала ненужные мысли и кивнула. На пути в переднюю она окинула взглядом жарко натопленную темную комнату. Окна закрыли ставнями, щели заделали соломой и глиной. На лавках возле печи и вокруг стола сидели соседские женщины и смотрели, кто обеспокоенно, а кто с недоверием, на знахарку и ее юную помощницу.
– Богородице дево, радуйся, благодатная Марие, Господь с тобою… – начали громко молиться некоторые из старых женщин. Они, по всей видимости, уже не сомневались, что Йозефа Хайнмиллер в скором времени предстанет перед Творцом.