Влюбленные в маски (СИ)
— Боюсь, те серебряные монеты, что есть у меня, совсем недостойная плата за ваш шедевр, — с печалью ответила Дамиана.
— И сколько у вас серебра? — живо заинтересовался портной.
— Семь монет, — приврала Дамиана. Конечно же, у нее было чуть больше, но не отдавать же сразу все свое состояние?
— Счастливое число, — объявил синьор Гаравани. — И пусть оно принесет счастье и мне и вам. Джиованна, тащи картонку. И все прочее.
К наряду прилагалось все: маска, туфли, треуголка со страусиным пером. Во время маскарада мастера работали сообща, творя полный костюм из подходящих друг к другу материалов, создавая ансамбль. Дамиана смотрела на все это богатство и понимала, что денег, которые она предложила, едва ли хватило бы на шляпку или одну туфельку.
— Мог бы и так подарить, — прошептала тем временем помощница синьора Гаравани Джиованна, ловко сворачивая наряд. — Он же оплачен полностью. Но нет, не побрезговал семью серебряными. Да их даже на катушку золотой тесьмы не хватит.
— Я так буду его больше ценить, — шепотом ответила Дамиана, — он же понимает, что это почти все мои деньги, а с тем, что дано даром, мы легко и расстаемся.
Потом попросила вслух принести и костюм графа делла Гауденцио, за которым была послана, и удалилась в примерочную, вытряхивать свое добро из каблука.
Когда Дамиана вернулась, сжимая в кулаке свое невеликое состояние, оба костюма — синьора Фабио и ее собственный, лежали на прилавке рядом, ожидая, пока их аккуратно упакуют. Ее собственный. У Дамианы вдруг зачастило сердце, и она выложила монеты на прилавок рядом с платьем торопливо, желая поскорей расплатиться и в полной мере почувствовать, что наряд принадлежит ей. Она не могла не разглядывать их, не любоваться тем, как наряды сочетаются между собой. Наверное, дело было в "руке мастера", или же просто в счастливом случае, который сегодня привел Дамиану в лавку ровно к нужному моменту — как бы то ни было, вместе костюмы смотрелись восхитительно.
Ее — розово-сиреневый с золотом. Его — голубой с серебром, с тем же сочетанием шелка и бархата, только на сей раз — темно-синего. Они были похожи на два экзотических цветка, и Дамиана невольно воображала, что это она вот так… лежит, в своем платье, а Фабио — лежит рядом. И это не рукав поверх юбки, а его рука, и ладонь скользит вниз, прямо к лососевым панталончикам… У нее запылали щеки и уши, и Дамиана даже обрадовалась, когда Джиованна разрушила чудесное виденье, ловким движением подхватив костюм синьора Фабио и принявшись аккуратно укладывать его в коробку.
— Это будет самый лучший маскарад в вашей жизни. В моем-то наряде, — самоуверенно пообещал Дамиане синьор Гаравани, и та понадеялась, что он будет прав.
Последний серебряный, который она скрыла от него, Дамиана потратила у хорошей повитухи, обладающей магическим даром, на хорошее противозачаточное заклинание. Так ей было спокойней.
Фабио послал Селии платок с анемонами почти неделю назад. И сделал бы это раньше, если бы не убийство Теодоро, ведь все было понятно уже тогда. Он хорошо умел распознавать: слова, поступки, эмоции — признаки угасающего интереса, проходящей влюбленности, праздника, превращающегося в рутину. Селия не пошла вместе с ним слушать байки Чезаре, осталась танцевать, и одного этого было вполне достаточно. Даже не заглянула к ним, пока все не разошлись — Фабио сам явился в бальный зал, чтобы найти ее там и пригласить на танец. И она не улыбалась, танцуя, когда он наконец присоединился к ней. Раньше она всегда улыбалась, каждый раз, и потому, танцуя, Фабио думал о том, как отправит служанку к Кармелине за очередным платком завтра же утром. А потом они узнали о смерти Теодоро.
Селия ни словом, ни жестом не показала, что она переживает, проклятое чувство такта: горевать о бывшем возлюбленном на глазах у нынешнего она, вероятно считала недостойным. Даже если собираешься отправить этого возлюбленного в отставку в ближайшее время. Но Фабио, разумеется, чувствовал — ее подспудное нервное напряжение при каждом упоминании покойного наследного маркиза, неожиданные приступы глухой тоски и страха. Последние она, кажется, скрывала даже от самой себя. Ей было плохо, и чтобы там между ними ни было — Фабио попросту не мог ее оставить в такой момент. Он смутно надеялся, что Селия все же решится открыть перед ним свои переживания, но она вовсе не желала и делала вид, что все в полном порядке. Фабио терзался, но молчал тоже: он привык не говорить с людьми о переживаниях, которые те от него скрывают. Слишком уж часто это не заканчивалось ничем хорошим.
Он отправил Дамиану за платком после смерти Чезаре. То, что Селия не пришла его навестить, узнав о его "проблемах со здоровьем", Фабио вовсе не удивило, он был к этому вполне готов. Однако соболезнований в связи со смертью друга все же ждал, хотя бы записки. Но Селия не прислала записки и так и не появилась. Она не желала делиться своими чувствами и думать о его чувствах не желала, по всему, тоже. А то, что сам Фабио до сих пор беспокоился о ее чувствах, не имело вовсе никакого значения, он всегда на этот счет беспокоился, из-за своего дара — так что длить все это дальше не имело ни малейшего смысла.
Фабио ждал маскарад и, если повезет, новое приятное знакомство. Праздники не длятся долго, и его прошлый подошел к концу, оставив после себя привычную похмельную тяжесть. Но и она за неделю успела пройти, и самое время было начать праздновать что-то новое. В конце концов, хоть что-нибудь, хоть где-нибудь в его жизни должно было быть хорошо и радостно. Хотя бы ненадолго.
Если бы кому-нибудь взбрело в голову, оказавшись среди ночи на окраине Вентимильи, там, где улица Кваттрогатто переходит в глухой безымянный тупик, заглянуть в окно заброшенного дома на углу, этот человек мог бы узнать множество неожиданных вещей. Однако в такой глухой час там не было ни единой души, оттого ни о вошедших в дом, ни об их дальнейшем разговоре никто не узнал.
— Вы уверены, что это он, брат Примо? — спрашивал некто с низким глухим голосом.
Лица его невозможно было разглядеть в царящем в комнате полумраке: единственную лампу предусмотрительно завесили тряпкой, чтобы, если случайные прохожие все же объявятся, они ни за что не разглядели свет в окне.
— У меня нет прямых доказательств, брат Секондо, лишь подозрения, — ответил другой, с молодым голосом, стоящий у двери, прислонившись плечом к косяку. — Но весьма основательные. Вы же понимаете: никому не хочется подозревать в подобном своего брата. Я отказывался верить до последнего.
— А вы не можете как-то на него повлиять, брат Примо? — хрипловатым старческим голосом спросил третий, сидящий на скамье и зябко кутающийся в плащ.
— Право слово, брат Додичесимо, я же не волшебный единорог, — возмутился Примо. — Не раскрыв, что я знаю правду, не могу никак.
— Н-да, и избавиться мы от него не сможем, — задумчиво проговорил брат Секондо, покачав головой, и тут же поспешил извиниться: — Простите, брат Примо, я понимаю, что он вам дорог и…
— Он истинное чудовище, — горячо возразил тот, хотя голос у него все же дрогнул. — Если он виновен во всем этом, я готов собственноручно с ним расправиться. Но вы же знаете, что не могу. И вы не можете тоже: потеряв его, потеряете и меня.
Сидящий рядом с Додичесимо нервно вскочил и воскликнул:
— Но он же нас всех под суд подведет. Мы не можем ничего не делать.
Додичесимо поднялся тоже, сказал тихо:
— Присядь, брат Квинто, хотя опасения и серьезны, но решить проблемы мы можем лишь в спокойствии.
— Что вообще ему за блажь взбрела убивать именно тех, в ком мы заинтересованы? — спросил Секондо.
— Возможно, он пытается таким образом помочь нашему общему делу, — брат Примо пожал плечами. — На свой манер. Кто разберет, что творится в его воспаленном сознании?
— Головы нам всем отрубят с такой помощью, — снова подал голос Квинто.
— Да успокойтесь вы, и впрямь, ради небес, — вмешался еще один из присутствующих.