Перекрестки

– Я не знал, – сухо ответил он, – что тебе в тягость помогать мне с проповедями.
– А мне и не в тягость. Помогают по доброй воле.
– Впредь я буду писать их сам.
Мэрион вновь затянулась.
– Как тебе угодно, дорогой.
– Что же до остального, – продолжал Расс, – то это я ответом не удостою. У меня был долгий день, я хочу лечь в постель. И я попросил бы тебя не курить в доме, нам здесь спать.
В ответ она округлила губы, выпустила колечко дыма, но рот не закрыла.
– Мэрион, черт побери.
– Да, дорогой?
– Не понимаю, что ты пытаешься доказать…
– Не сомневаюсь. У тебя есть хорошие качества, но воображение к ним не относится.
Это неприкрытое оскорбление возмутило Расса. В первые годы брака он не раз чувствовал, что Мэрион злится на какой-то мелкий или значительный проступок, который он совершил или, наоборот, не совершил. Всякий раз он ждал вспышки, какие, он знал, случались у других супружеских пар, и всякий раз ее гнев превращался в мягкий укор, в худшем случае она дулась на него день-другой, но потом успокаивалась, и в конце концов он понял, что они не из тех, кто ссорится. Помнится, он этим даже гордился. Теперь же это казалось ему лишним доказательством того, что жена для него умерла.
– Воображение тут ни при чем, – ответил он. – Если тебя что-то не устраивает, правильнее сказать мне об этом прямо, а не намекать.
– Думай, о чем просишь.
– Ты полагаешь, я этого не выдержу? Нет ничего, что я не сумел бы выдержать.
– Громкие слова.
– Я серьезно. Если тебе есть что сказать, говори.
– Ладно. – Она понесла сигарету к губам, скосила губы на огонек. – Меня раздражает, что ты хочешь ее трахнуть.
У Расса пол ушел из-под ног. Он впервые слышал от Мэрион такое слово.
– Меня это очень раздражает, и если ты думаешь, что я ревную, то это меня раздражает еще больше. Чтобы я? Ревновала к этой? Кем ты меня считаешь? На ком ты, по-твоему, женился? Я видела лик Божий.
Расс вытаращился на нее. Такие же слова однажды сказала прихожанка с шизофренией.
– У тебя есть твоя прогрессивная религия, – продолжала Мэрион, – твой кабинет на втором этаже, твои дамы по вторникам, но ты понятия не имеешь о Боге. Равно как и о настоящей вере. Ты считаешь себя даром Божьим, считаешь, ты заслуживаешь лучшего, чем имеешь, ну да, меня это немного раздражает. Не знаю, заметил ли ты, но у тебя дивные дети, по крайней мере один из них – сущий гений. Откуда, по-твоему, это взялось? Как ты думаешь, от кого они это унаследовали? Или ты полагаешь, что от тебя? Черт!
Она встряхнула рукой, выронила сигарету, которая ее обожгла. Подобрала, бросила в раковину. Расс подумал, что у Мэрион нервный срыв, ему бы встревожиться или проникнуться к ней отвращением, но он не чувствовал ни того, ни другого. Он вспомнил, как прежде, лет в двадцать пять, так давно, что теперь это казалось сном, Мэрион переполняла сила – и он сильно ее хотел. Она по-прежнему его жена. Его законная жена. Ее несдержанность пробудила в нем желание, он подошел к ней сзади, положил руки ей на грудь. Под шерстяным платьем и складками зрелой плоти пряталась эксцентричная девчонка, которая в Аризоне сводила его с ума. Исходящий от нее запах табачного дыма и такой же непривычный запах спиртного раззадорили еще больше. Прикосновение к груди незнакомки его возбуждало.
Он попытался развернуть ее лицом к себе, но она нырнула под его локоть и вырвалась. Он шагнул к ней, она отпрянула.
– Не смей!
– Мэрион…
– Член еще не обсох, а уже ко мне лезешь?
Она никогда ему не отказывала. В альковных делах обычно отказывал он.
– Ну и пожалуйста, – сердито ответил Расс. – Я всего лишь хотел…
– Вы с ней друг друга стоите. Иди, я тебя отпускаю. Мне все равно.
Презрение в ее голосе лишило его радости, с какой он мог бы принять ее разрешение. Она и правда умнее него. Как бы Мэрион ни чудила, тут она права, и неважно, что она краснолицая коротышка, а он убил дракона. Пока они женаты (да и если разойдутся), она всегда будет умнее него.
– Думаешь, это я во всем виноват. – Расса трясло. – Но дело не только во мне. Ты виновата не меньше моего. Ты сама все устроила так, будто поддержка нужна мне одному. Ты вечно твердишь: поддержка, поддержка, поддержка. Ни радости, ничего, одна сплошная поддержка. И тебя еще удивляет, что меня от этого тошнит?
– Меня тошнит еще сильнее, чем тебя.
– Но ты сама этого хотела.
– Чего этого?
– Ты хотела детей. Такой жизни.
– А ты нет?
– Моя бы воля, мы посвятили бы себя служению Богу. Ты не была бы домохозяйкой, а я, черт побери, не читал бы проповеди банкирам и в карточном клубе.
– То есть ты хочешь сказать, что именно я тебя в это втянула? Что именно ты пожертвовал собой? Что именно ты сделал мне одолжение, женившись на мне?
– Сейчас? Да. Я так думаю. И если хочешь знать почему, черт побери, посмотри на себя в зеркало.
Он никогда не говорил ей таких жестоких слов.
– Мне больно, – негромко произнесла Мэрион, – но не так сильно, как тебе хотелось бы.
– Я… прошу прощения.
– Ты понятия не имеешь, на ком женился.
– Раз уж я такой идиот, может, ты объяснишь мне?
– Нет. Погоди, сам увидишь.
– Что это значит?
Она подошла к нему, привстала на цыпочки, потянулась к нему губами. На мгновение ему показалось, что она хочет его поцеловать. Но она всего лишь выдохнула ему в лицо. Изо рта у нее несло табачным дымом и перегаром.
– Погоди – и увидишь.

– Не толпитесь у выхода. Если вам так охота стоять, встаньте в очередь. Не надо толпиться у выхода. Все, кто купил билет, займут свои места. Если понадобится второй автобус, мы подадим второй автобус. Он проследует с теми же остановками. Из-за неблагоприятных погодных условий рейсы задерживаются, но по пути следования работает спецтехника. В этой давке вы просто устанете, ничего больше. Посадки не будет, пока вы не перестанете толкаться. Нет, мэм, время отправления пока неизвестно. Как только прибудет техника и вы встанете в очередь, начнется посадка…
Голос не умолкал. Он принадлежал грузной темнокожей женщине, которая устала вряд ли сильнее Клема. Рядом с ним сидела совсем юная мать, малыш на ее коленях спал, раскинув руки, голова его свисала с ее бедра. У выхода собрались человек шестьдесят или семьдесят, большинство чернокожие, все они в жестокий первый час сочельника направлялись на юг – в Сент-Луис, Кейро, Джексон, Нью-Орлеан. На автовокзале было довольно тепло, но Клем до сих пор не согрелся. Он сидел, обхватив себя руками, зажав в кулаке билет. В вокзальном киоске продавали кофе, и Клем попытался объективно оценить силы, гадая, получится ли встать и дойти до киоска. От изнеможения собственное состояние представлялось ему экзистенциальным без причины, как у Мерсо в “Постороннем”.