На день погребения моего (ЛП)
— Слушай, Найджел, он еще дышит?
— Честно говоря, Нэвилл, откуда я знаю, есть у кого-нибудь зеркальце или что-то такое?
— Подождите! У меня есть в вещевом мешке.
— Тщеславный ты человек!
Так первый взгляд Нового Лью на восстановленный мир подарил ему возможность увидеть его собственные удивленные поросшие волосами ноздри, дрожавшие в овале элегантного зеркальца для путешественников, украшенного серебристым женским локоном, или, может быть, водорослями на воде, без сомнения, дорогое, затуманенное ритмичным дыханием, принадлежавшим, очевидно, ему.
— Вот, — один из них протянул флягу. Лью не понял, что внутри, ему показалось, что какой-то сорт бренди, но он сделал большой глоток и вскоре был на ногах. Парни даже нашли поблизости его лошадь, физических травм у нее не было, а вот психические — это другая история.
— Спасибо, парни, думаю, я смогу продолжить путь.
— Даже и не мечтай! — воскликнул Нэвилл.
— Кто бы ни пытался тебя взорвать, эта попытка может повториться, — сказал Найджел.
Лью посмотрел на этих двоих. Его спасители с первого взгляда не казались теми, кто сможет отпугнуть заинтересовавшегося им бомбиста. Шляпы-трилби, бархатные бриджи, стрижки в виде бахромы, оружейные ремни, украшенные горными лилиями и диким первоцветом. Он решил, что это — влияние Оскара Уайльда. С тех пор, как знаменитый поэт вернулся в Англию после своего турне по Америке, исполненный энтузиазма по отношению к Западу и в особенности — к Лидвиллу, в этих горах появилось множество эпатажных авантюристов.
А с другой стороны, где еще он пересек бы то, что с ясностью открылось ему как ужасное американское разделение между охотником и добычей?
К ночи они были среди старых руин культуры Анасази где-то на западе от долины Долорес.
— Словно Красный Индейский Стоунхендж!
— Только другой!
Они сидели в «магическом треугольнике», зажигая ароматические свечи и какие-то самокрутки из местной грифы, один из них достал странную, хотя и не такую уж странную, колоду карт.
— Что это, мексиканские карты, да?
— Британские на самом деле. Ну, мисс Колмен-Смит в Вест-Индии....
— Эти мечи я узнаю, и эти кубки, но что это за персонаж висит вниз головой, и его ноги согнуты четверкой...
— Это Повешенный, конечно же. О, слушай, ты никогда не видел колоду карт таро?
— «Мечта каждого хироманта» и «Первоклассно!», и так далее, включая смущающе длительное рассматривание лица Лью:
— Да, темные волосы и глаза, это обычно пиковый валет...
— Сейчас, Льюис, если не возражаешь, ты как Кверент должен попросить у карт ответ на определенный вопрос.
— Конечно. Сколько китайцев в Южной Дакоте?
— Нет-нет, что-то о твоей жизни, что тебе нужно узнать. Что-то личное.
— Вопрос «Что, черт возьми, здесь происходит?» подойдет?
— Можно. Приступим
И конечно же последней картой в раскладе, которая, по словам этих субчиков, действительно имела значение, снова оказался Повешенный.
В небе каждые несколько секунд появлялись изгибы света, потом распадавшиеся в разные стороны. Это был метеоритный дождь Персеид, сезонное событие, но в этот раз казалось, что весь сезонный свод распороли, как подушку. Не говоря уже о индейских духах, всю ночь носившихся вокруг, потешаясь, как могут только индейцы, над тайнами белого человека.
Следующим утром троица поехала на юг, намереваясь сесть на поезд в Нью-Мехико — Нэвилл и Найджел собирались вернуться в родную Англию, и через неделю они обедали в большом и необычайно роскошном кабинете ресторана, официанты в вагоне-ресторане и даже персонал служебного вагона оказался изящнее, чем в гостинице среднего уровня в Чикаго. Платой за этот щедрый прием были слухи, неизбежные, как копоть на паровозе, о загадочном заговоре с целью взрыва поезда.
— Вероятно, надо всех высадить, пусть уходят, — высказал свое мнение мистер Гилмор, обер-кондуктор.
— Неудобная ситуация, Шеф, — Лью вернулся к своей бывшей идентичности, которая удалялась от него всё дальше во время этого долгосрочного отпуска, или, может быть, даже мирового турне. — Что у нас тут есть, индейцы? Итальяшки? Банда трубачей?
Мистер Гилмор достал носовой платок размером с салфетку из салуна, чтобы вытереть пот с бровей:
— Всё, что угодно, но есть по крайней мере одна история. У них имеется кое-что общее — это намерение устроить адский взрыв. Больший, чем от динамита. Весь Техас, и, возможно, Нью-Мехико превратится в бесплодную землю — и глазом не успеешь моргнуть.
Так они ехали от одного вокзала к другому, в ожидании того ужасного мгновения, когда дворцовые башни из резного камня с узорчатыми украшениями появлялись из-за кустарников, словно мираж после ранних гроз, сияли под проливным дождем, на дорогах и в лачугах, вдоль заборов и салунов на перекрестках...минуя главные улицы городов, крадучись, в то время как их преследовали всадники в непромокаемых плащах, скакавшие галопом много миль, маленькие мальчики запрыгивали в поезд и спрыгивали с него, когда он замедлял ход на неровностях ландшафта, престарелые юмористы делали вид, что прилегли на рельсы немного вздремнуть, а потом в последний момент с гоготом скатывались с путей, погонщики скота на перегонах, которые просто стояли и смотрели на досужую езду, невозможно было представить, о чем они думают, отражения небесных облаков безболезненно взрывались в их зрачках, лошади терпеливо тащились рядом, обмениваясь взглядами, кажется, все они были персонажами истории, только истории менялись. Иногда на пути им попадалось что-то, напоминавшее торнадо размером с округ, ночное привидение на горизонте, пересекавшее равнину, хотя для остальных это могли быть просто огни на небе:
— Вторая Луна, насчет которой непонятно, насколько она близко или насколько опасна.
О чем Лью пытался не думать — так это о Кизельгуре Киде или о ком-то, кто называл себя так, потому что иногда казалось, что он где-то здесь — призрак, парящий над ближайшим горным хребтом, воплощение давнишнего обязательства, которое не позволяло ему уйти, заставляло продолжать преследовать и настаивать. Смущенный Лью просто сидел и смотрел, а в основном — просто курил сигары, тайно запуская руку в свои сокращавшиеся запасы Цикломита, пытаясь понять смысл изменений, происходивших в его мозгу, его глаза блестели от непривычных вызванных эмоциями слёз.
Они прибыли в Галвестон без происшествий, но что-то уже надвигалось на них. Нэвилл и Найджел зарезервировали билеты на трансатлантический рейс пользовавшегося дурной славой грузового судна, флаг которого никто из них не узнал, и остаток дня провели, пытаясь поговорить с китайским джентльменом — они почему-то были уверены, что это торговец опиатами.
— Батюшки, Найджел, мы почти забыли! Остальные страшно расстроятся, если мы не привезем им какие-нибудь сувениры с Дикого Запада, если уж не настоящий скальп.
— Эй, на меня так не смотрите, — сказал Лью.
— Да, но ты был бы идеальным вариантом, — воскликнул Нэвилл.
— Для чего?
— Мы привезем тебя в Англию, — заявил Найджел. — Вот что мы сделаем.
— У меня нет билета.
— Проплывешь на пароходе зайцем.
— Паспорт не нужен?
— В Англии — нет. Только не забудь свое ковбойское сомбреро. Это аутентично, не так ли?
Лью внимательно на них посмотрел. Глаза парней горели, на их зрачках были крохотные, едва различимые точки, и они так много хихикали, что их приходилось переспрашивать по несколько раз.
Дело кончилось тем, что следующие две недели он провел в грузовом трюме в пароходном кофре, в котором просверлили незаметные вентиляционные отверстия. Иногда появлялся Найджел или Нэвилл с едой, украденной из кают-компании, но у Лью не было аппетита.
— Эту лохань так качает — скоро перевернется, — сказал он, когда его перестало тошнить, а тошнило его достаточно долго, чтобы об этом упомянуть.