Помни имя свое (СИ)
Он закрыл глаза — и попытался представить, что он тогда не согласился на предложение и теперь едет как обычный гражданин в обычном метро.
Поезд с шумом и ноющим завыванием — нырнул в черный тоннель.
Поездка оказалась очень короткой — они остановились на станции «Генштаб» бойцы из физической защиты вышли на станцию обеспечивать безопасность президентского метропоезда, группа личной охраны осталась в вагоне, защищая президента. В вагон, спустившись на таком же лифте, вошла группа старших офицеров генерального штаба во главе с первым заместителем начальника генерального штаба, генерал-полковник Григоровым. В отличие от своего «босса», генерала армии Томашевского, Григоров не злоупотреблял спиртным и был вполне адекватен. Именно он, будучи генерал-лейтенантом, потерпел поражение на Украине от сил НАТО в четырнадцатом и сам едва остался в живых. Управляемая авиабомба весом в тонну — попала в здание, где размещался временный штаб ровно через пять минут после того, как он приказал сворачиваться и уходить…
Президент с опаской посмотрел на чемоданчик в руке капитана первого ранга. Если России будет угрожать непосредственная опасность ядерного нападения — он подаст звуковой и световой сигнал, требуя к себе внимания. Но чемоданчик — молчал.
— Господин президент… — офицеры отдали честь Верховному главнокомандующему.
— Что произошло?
— Господин президент, примерно двадцать минут назад в центре Вашингтона произошел ядерный взрыв!
Чеченская республика Ичкерия
Поселок Октябрьский. Пригород Грозного
Кавказский излом. Картинки из прошлого
Март 1996 года
Эти дни — март тысяча девятьсот девяносто шестого года — он хорошо помнил. Это было время предательства. Время — большой беды…
Старая, белая, раздрызганная вхлябь Нива — чихая плохо отрегулированным мотором остановилась у блок-поста, прикрывавшего Грозный с северо-запада. Блок-пост был уже капитальный, не те времянки, какие были в начале девяносто пятого. Все — от заботливо выкопанных капониров для техники до маскировочных сетей, прикрывающих личный состав при перемещениях — говорило о том, что на этом блок-посту нашелся грамотный и заботливый офицер, умеющий обустроить как надо даже пункт временной дислокации и душой болеющий за дело и за сохранность личного состава. Собственно говоря, сидящие в машине даже знали его фамилию — майор милиции Мороз Тимофей Степанович, сотрудник ОМОН, срочку отслужил в Афганистане. Но выдавать свое знание было чревато — шуток здесь не понимали.
— Что? — процедил сквозь зубы лысоватый, хмурый чеченец лет сорока в кожанке, сидящий за рулем.
— Сиди… — так же негромко, но внушительно ответил пассажир, сидящий на переднем сидении. Этот был моложе, одет в спортивное и тоже кожаную куртку, национальность не поймешь — то ли русский, то ли нет. Вроде русский, только лицом темноват.
Нахлебавшиеся ОМОновцы действовали грамотно. Направив автомат на лобовое стекло Нивы, один из ОМОНовцев показал, что надо заглушить двигатель, и только когда это было сделано — пошел к машине, держа короткоствольный автомат так, чтобы можно было стрелять, зажав ладонью приклад. Второй стоял со стороны пассажирской двери, страховал — вроде не целился — но автомат под рукой, чуть что и… Его самого прикрывала растянутая маскировочная сеть. А вон там, из бойницы — выглядывает воронкообразное рыльце пулемета — и к гадалке не ходи, на пулемете кто-то дежурит. Темнеет…
— Документы. Резких движений не делать — не представляясь, предупредил ОМОновец с мучнисто-белым, нездоровым лицом. Глаза его настороженно обшаривали машину, водителя, пассажира, ища малейшие признаки того, что что-то неладно. Хотя… наверное все в норме, обычно те кто несет с собой неприятности — едут в Город, а не из Города.
— Пожалуйста, товарищ… — нарисовав на своей откровенно бандитской физиономии улыбку, сидевший за рулем чеченец передал ОМОНовцу сразу три документа: удостоверение сотрудника милиции, водительские права и, как ни странно — комсомольский билет, в который была вложена стотысячная банкнота.
— Пассажира тоже… — хмуро попросил ОМОНовец. Удостоверение сотрудника «завгаевского», республиканского МВД его ничуть не успокоило, половина там — откровенные бандиты или перекрасившиеся боевики. А почему бы и нет — корка, зарплата, патроны, автомат, машина — на халяву, пока твои кунаки по горам шастают. Зашибись!
А в городе — что ни день то ЧП.
Ништяк. Первый — Загаев Иса Исаевич, рожа — хоть сейчас на стенд «Их разыскивает милиция». Капитан милиции, УГРО. Второй — Теплов Михаил Юрьевич, русский, место рождения — г. Москва, и паспорт там же выдан. Прописки местной нет. Ксивы тоже нет — но комсомольский билет присутствует. Полная ху…ня.
— Куда следуете?
— На Алхан-Калу, начальник. Ты бы пропустил, замерзли уже.
Что-то было не так. Надо было обшмонать… машина стремная, и пассажиры стремные — но удостоверение сотрудника останавливали от таких мер.
— На дороге неспокойно. Тем более ночью.
— Знаем, начальник. Ты бы нас пропустил, до Алхан-Калы доедем, там у меня дядя с семьей живет. У него заночуем.
Лейтенант милиции Сидорский устал от проверок, от заискивающе — злобных глаз, от постоянного ощущения опасности. Его дежурство кончалось через несколько минут, и он очень хотел пить. И есть. И еще он хотел жить.
И потому — он протянул все документы чохом — обратно водителю.
— Можете следовать.
— Спасибо, дорогой… — водитель еще раз оскалился — и тебе удачи.
Когда Нива растворилась в сгущающихся сумерках — к Сидорскому подошел его кореш, Саня Песков. В одном дворе хулиганили, в соседних классах учились. Вместе сейчас и службу ломали.
— Закурить есть? — простецки спросил он. Своих у него — никогда не было, сколько его помнили.
— Свои надо иметь.
— Дорого… — пожал плечами Песков, ловко выхватывая сигарету из подставленной пачки — а это тут был кто?
— Кто, кто… Конь в пальто! — неожиданно для себя самого огрызнулся Сидорский.
— Вот так в Город стволы и текут… — задумчиво сказал человек, у которого были документы на фамилию Теплов, выданные в каком-то паспортном столе ОВД гэ Москвы — посты как решето, даже не щмонают толком. Он и в самом деле был Михаилом Юрьевичем, правда, родился он не в Москве. Родился он в Грозном.
— Рано или поздно спалимся — сказал чеченец — ни за грош.
— С этими? Да брось…
Начиная с середины девяносто пятого года — власть в республике стала постепенно возвращаться к боевикам. Американцы во время войны во Вьетнаме вывели одно универсальное правило противопартизанской войны: врагу нельзя оставлять ничего. Ни времени, ни места для отдыха, ни припасов, ни возможности их пополнения. Оставь врагу хотя бы час из двадцати четырех — он закрепит его за собой, а потом будет расширять и расширять его, делать это настойчиво и методично, и постепенно час станет двумя часами, тремя, четырьмя Современная война не предполагает жалости. Если враг загнан в угол — уничтожай его, не давай ни коридоров ни возможности уйти. Если враг закрепился на местности и его поддерживает население — уничтожай источники жизни на местности, трави колодцы, сжигай гербицидами поля, чтобы люди ушли из этой местности. Либо воюй — либо нет.
Русская армия не воевала. Лихой зимой девяносто пятого — оставшиеся в живых срочники, которых бросили в адское пекло новогоднего Грозного — кто остался в живых озверели и добили душье, которое не успело смотаться. Весной — в результате серии операций у врага не осталось почти никакой территории. Надо было добивать — но вместо этого последовала непонятная слабость, какие-то переговоры, пользуясь которыми враг просачивался через позиции федеральных сил, бил в спину, оседал в населенных пунктах, готовясь к новой войне — войне террористической.