Заброшенный в природу

Но, как говорят невежественные пейзаны, человек предполагает, а Господь располагает. На самом деле все наши планы смешались, хотя «смешались» — это не самое точное слово.
Дон Педро, посидев немного над тарелкой, сложив руки на стол и согласно кивая головой, вдруг резко выпрямился — при этом его взгляд (затуманенный и, вместе с тем, какой-то лихорадочно-блестящий, во всяком случае, необычный) был устремлен куда-то поверх наших голов. Он решительным шагом направился к двери, буквально скатился вниз по лестнице и вышел во двор голый до пояса, несмотря на то что вечер был холодным.
— Охо-хо-хо, хоть немного охладиться, — вскричал дон Педро, раскинув руки в стороны. При этом его ладони были сжаты в кулаки, которыми он вертел направо и налево, словно желая их размять. Его мясистые руки и плечи тряслись, и он не переставал повторять. — Жарко, как жарко!
Потом, не обращая внимания на наши изумленные взгляды, подошел к точильному станку для ножей, взялся за него обеими руками и выдернул из земли. Именно выдернул, как выдергивают пробку из бутылки. Отшвырнув его в сторону, выкрикнул:
— Чувствую себя новорожденным!
Мы с доктором переглянулись, но тут же наше внимание вновь переключилось на дона Педро, который подошел к точильным каменным кругам, уложенным один на другой, сначала поднял один из них и отбросил в сторону, затем туда же полетел другой.
— Уфф! — шумно выдохнул дон Педро.
Развернувшись, он направился в конец двора, где были собраны старые столы и прочая рухлядь из таверны, подошел к большому кувшину, поднял его и также швырнул в сторону. Кувшин разлетелся вдребезги и из него выплеснулась вода. Дон Педро радостно засмеялся и пошел в другой конец двора, где стал бросать сломанные столы и стулья в самый угол, поближе к ограде.
— Ты посмотри, доктор Монардес, — крикнул он, швырнув очередной сломанный трехногий стул на кучу рухляди, — сюда годами никто не заглядывал.
— Дон Педро, — выкрикнул в ответ доктор, — хватит уже, тебе нельзя напрягаться.
— А я и не напрягаюсь, мне вообще не тяжело, — весело ответил дон Педро и продолжил перебрасывать мебель.
Родственники дона Педро высыпали во двор и наперебой стали уговаривать его вернуться в тепло, не напрягаться и прочее, но он только отрицательно мотал головой, ничего не отвечая. В какой-то момент он все же повернулся к нам и меня поразил его вид. Он стоял, улыбаясь, раскрасневшийся, огромный, как скала. Я повернулся к доктору.
— Я знаю, о чем ты хочешь спросить, — кивнул мне доктор. — Я знаю, что это за состояние, но не знаю, как его назвать. Оно противоположно осложнению. А точнее — тяжелое осложнение. В нашей профессии еще никто не придумал точного названия.
— Улучшение, — предложил я.
— Возможно, — неуверенно покачал головой доктор. — Осложненное улучшение.
Дон Педро продолжал расчищать все вокруг себя. Эта рухлядь годами копилась в несметном количестве. Я был уверен, что дон Педро закончит свою работу всего за полдня, да даже за несколько часов и прямо у нас на глазах.
— Этот человек не останавливается, сеньор, он случайно не немец по происхождению? — удивленно спросил я.
— Нет, нет, я знаю его с детства, — заявил доктор Монардес. — Нет, сомневаюсь, — добавил он, немного помолчав. Потом сказал: — Приведи его сюда, Гимараеш.
— Привести его? — переспросил я.
— Да, — ответил доктор коротко и ясно.
Вот уж чего мне не хотелось делать. Я сразу себе представил, как дон Педро хватает меня и швыряет на груду из столов и стульев. Но никуда не денешься. Я медленно направился к дону Педро. Но как бы медленно человек ни двигался, он, в конце концов, и сто метров пройдет. Вопреки моим надеждам, никакого чуда не случилось, и дон Педро, пыхтя, продолжал усердно трудиться. Заметив меня, он спросил:
— Ты пришел помогать?
«Ну да, — подумал я. — Как бы не так. Вот прямо сейчас и начну».
Я немного подождал, чтобы он повернулся ко мне, но дон Педро словно тут же забыл о моем присутствии. Я приблизился к нему и, выждав, когда он наклонится, чтобы взять в руки очередной стул, по хлопал его по плечу.
  
— Тебе чего, парень? — спросил он, не выпрямляясь, лишь повернув вбок голову.
— Сеньор, — ответил я, — доктор сказал, чтобы вы вернулись в дом. Он послал меня, чтобы я вас привел.
— Ах, вот как, — удивился дон Педро и выпрямился. Потом посмотрел на разбросанный хлам и сказал: — Хорошо.
Я повернулся и пошел вперед. Сделав несколько шагов, украдкой оглянулся и увидел, что дон Педро следует за мной. До дома мы добрались быстро. Войдя в дом, дон Педро согласился надеть рубаху и лечь в постель. Он даже не возражал, чтобы мы накрыли его одеялом.
— Очень хорошо, Педро, — обратился к нему доктор. — Лечение дает результаты.
— Воистину удивительные результаты, — оживился дон Педро. — Если бы я знал, приятель, я обратился бы к тебе еще несколько лет назад.
— Поскольку все идет лучше, чем я ожидал, — продолжил доктор Монардес, — мы изменим план. Я приду к тебе завтра, чтобы сменить повязки. Потом мы повторим процедуру, только если боль вернется.
— Ладно, доктор, как скажешь, — ответил дон Педро.
Доктор задумчиво погладил бородку и, немного поразмыслив, неуверенно, как мне показалось, спросил:
— Педро, у тебя в роду были немцы?
— Нет. А почему ты спрашиваешь? — удивился дон Педро.
— Да так, просто интересно, — ответил доктор.
Хочу заметить между прочим, потому что не знаю, представится ли еще такой случай в дальнейшем, что подобный ответ мне кажется замечательным. На вопрос «Почему?» тебе отвечают — «Просто интересно».
Потом мы ушли. На следующий день сменили ему повязки, но уже один раз, однако не давали ему вдыхать табачный дым. И это было в последний раз, действительно — в последний, когда была необходимость лечить суставы дона Педро. Он никогда больше не болел, во всяком случае, не болели суставы, которые восстановились раз и навсегда. Само собой разумеется, дон Педро был благодарен доктору Монардесу и всем восторженно рассказывал о нем. Я думаю, что и ко мне он сохранил самые добрые чувства. Правда, впоследствии он трижды вышвыривал меня из таверны «Три жеребца», но делал это исключительно внимательно и бережно, я бы даже сказал, заботливо. Впрочем, мне кажется, что «вышвыривал» — не совсем точное слрво. Скорее, он брал меня в охапку по одну сторону двери и оставлял с другой ее стороны. Мне приходилось видеть, как он вышвыривает из заведения других людей, скажем, Ринкона, так никакого сравнения. Впрочем, с Ринконом ему не стоило так обходиться, потому как тот мастерски владеет ножом. И хотя дон Педро может задушить Ринкона двумя пальцами, все-таки на его месте я не стал бы рисковать. Всякое бывает. Правда, и Ринкон отлично знает, где и что он себе может позволить, — в уме и хитрости ему не откажешь. Можно прожить с ним бок о бок всю жизнь, но так и не понять, что у него есть нож. Но если запахнет деньгами, все разом меняется, причем кардинально. Не советую в такой момент оказаться у него на пути, ибо тебе придется туго, я бы даже сказал, тебе будет грозить смертельная опасность.
В тот вечер у меня на пути встал полоумный Хосе. Однако он не представляет опасности. Любит остановиться у ограды в конце улицы, где набросаны деревянные балки, и разговаривать с котами, что прячутся под ними. Он зовет их, хлопает в ладоши. Со стороны можно подумать, что коты любят с ним играть, но это не так. Они прячутся от него и отказываются вылезать из-под балок. Если ты хочешь выманить котов, брось им какую-нибудь еду. Тогда они обратят на тебя внимание, начнут играть с тобой, мурлыкать, тереться о твои ноги, держа хвост трубой. Или будут стоять на месте, позволяя себя гладить. Коты. Такими их сделала природа. Но полоумный Хосе напрасно взывает к котам ласковым голосом, хлопает в ладоши и глупо улыбается, заметив меня.
— Ты бы им дал чего-нибудь, Хосе, — говорю я ему, проходя мимо.