Приключения Буратино (тетралогия) (СИ)

В конце было слово. Нежный голос Орит прошептал в пустоте: «Если жизнь прожита не напрасно, то смерть легка и прекрасна. Ты спас любимую, отомстил злодею. Стал легендой. Чего ещё желать, о чём мечтать? Пора уходить… Vale, медвежонок!»
Он провалился в блаженное небытие.
  
EPILOG
 
И вдруг. Нигде. Из ничего. Появилась первая песчинка света. Вторая. Потом их стало много. Бесконечно много. Из них соткался луч, широкий, как от маяка. И потянулся он к этому лучу. И увидел свои руки. Сначала призрачными. Полупрозрачными. Постепенно стали они наливаться цветом, обретать вес и форму. Но не хватало у него сил подняться. Тогда в луче появилась рука, тянущаяся навстречу. И подхватила его нечеловеческая сила и выдернула из пучины небытия… И предстал он пред Господом. И спросил Господь почему-то женским голосом:
– Как вы себя чувствуете?
Он сидел в ярко освещённой арке акведука и дико озирался. Перед ним стояла женщина лет сорока и терпеливо дожидалась, когда он придёт в себя.
– Как вы себя чувствуете? – озабоченно повторила она.
Тогда Урсус остановил взгляд на незнакомке и сипло подал голос:
– Кто ты?
Женщина приветливо улыбнулась и ответила:
– Меня зовут Стейси. Я психолог международного центра паллиативной помощи «Фабиола». Вы понимаете, где находитесь?
Он снова принялся озираться, прикрываясь от света рукой, и явно был не готов ответить на этот простой вопрос.
– Давайте переместимся в более подходящее место, – предложила Стейси. – Вы можете идти?
Урсус кивнул и хотел было встать с места. Однако этот номер у него не удался, и он плюхнулся задом обратно в песок, изумившись своей слабости. Погодя он поднялся в несколько приёмов, кряхтя и помогая себе руками. Как будто земное тяготение стало вдруг раза в два больше.
– Пойдёмте к машине, – мягко сказала женщина и попыталась взять Антона Сергеевича под локоть, но тот выдернул руку и сам побрёл навстречу слепящим фарам.
Они сели на заднее сиденье. Стейси кивнула водителю, и автомобиль тронулся с места.
Антон Сергеевич закрыл глаза и попытался вспомнить это состояние блаженного небытия, из которого его беспардонно выдернули, но у него ничего не получилось.
Скоро они выехали на дорогу освещённую фонарями, и женщина предположила:
– Вы, наверняка, голодны.
Он прислушался к себе и понял, что это чистая правда.
– Павлина бы целиком проглотил и кувшин фалернского следом.
Она сказала что-то водителю на иврите. Через пару минут автомобиль въехал на стоянку возле руин Древней Кесарии. Глядя на полуразвалившуюся крепостную стену и остатки сторожевых башен, Антон Сергеевич окончательно понял, что вернулся.
Когда он, утолив голод и жажду, откинулся на спинку стула, Стейси улыбнулась.
– Ну как. Вам уже легче?
– О да, милая. Этой снеди, конечно, далеко до той, которую подают рабам у доброго хозяина, но голод она все-таки утоляет… А вот вино – совсем дрянь! – Урсус толкнул пустую бутылку пальцем, та упала и покатилась к краю стола.
– Антон Сергеевич, что вы? – воскликнула Стейси. Она успела подхватить бутылку и поставила её подальше от бывшего гладиатора. Стоявшая у стойки бара официантка подошла к их столику и подозрительно посмотрела на подгулявшего деда. Потом на иврите спросила о чем-то его спутницу. Стейси что-то ответила успокаивающим тоном, Антон Сергеевич различил лишь одно знакомое слово «хэшбон» 18. Официантка кивнула и удалилась, прихватив бутылку от греха подальше.
Когда психолог снова посмотрела на него, Антон Сергеевич уже собрался и сидел ровно.
– Стейси-Стейси, – произнёс он, как будто пробуя имя на вкус. – Это от «Анестейжа»?
– Нет. Стейси – полное имя.
– В любом случае от «Анастасия». Настя, а почему вы носите английское имя?
– Скорее американское, – поправила она. – Потому что слово «воскрешение» на иврите звучит неблагозвучно, а именно так переводится «анастасис» с греческого…
  
– Разве? Я думал ан-эстезия – отсутствие чувств, – перебил её Антон Сергеевич. – Отсюда «анестезиология». Нет?
– Сами подумайте, – она усмехнулась, – кто же будет называть своего ребёнка «отсутствие чувств»?
– Пожалуй, вы правы, Настенька, – по-стариковски сфамильярничал он.
– И тем не менее, я попрошу вас называть меня Стейси, – напряглась женщина.
– Хорошо, хорошо. Как скажите, – поспешил согласиться Антон Сергеевич. – Но почему же непременно не по-русски?
– Здесь не любят русских, – отрезала Стейси. – Да и какая я русская? У меня мама – еврейка.
– А американцев кто любит? Во всём мире их терпеть не могут…
– Вот и видно, что вы тут недавно, Антон Сергеевич, – улыбнулась она. – В Израиле американцев обожают.
Он лишь покивал, потому что задумался о том, что в Древней Иудее, которую воспринимал, как игру воображения, без колебаний назвался на римский манер для того, чтобы легче адаптироваться. Однако же здесь, в реальном мире, когда ему предлагали стать Натаном, не захотел…
– Интересно, что же вам приснилось… – она заглянула в глаза своему подопечному.
– Так я все-таки спал? – оживился он.
– Не совсем… – женщина постучала ногтями по столу. – Давайте поступим так. Вам теперь нужно поспать по-настоящему. А завтра в девять я пришлю за вами машину, вас доставят в наш тель-авивский офис, и там я вам все объясню.
– Но… – хотел было возразить Антон Сергеевич.
– Пожалуйста, наберитесь терпения, – твёрдо остановила его Стейси. – Не все сразу. На сегодня с вас уже хватит впечатлений. Но заклинаю вас, поверьте, что переживать вам не о чем. Всё у вас будет хо-ро-шо, – последние слова она произнесла нараспев, как будто гипнотизируя его.
Когда официантка принесла счёт, Антон Сергеевич отобрал его у Стейси и оплатил сам.
Выйдя из ресторана он огляделся и понял, что как раз на этом месте находился гарнизон конной турмы легиона «Фретензис», которым некогда командовал декурион Тиберий Порциус. Ещё он сумел разглядеть в темноте очертания того, что осталось от северных ворот ипподрома, на песке которого почти две тысячи лет назад провёл он самые яркие моменты в своей жизни.
Стейси завезла его домой. По дороге они не разговаривали. Антону Сергеевичу было не до разговоров. Он осознал с горечью, что ему снова придётся мириться с телесной дряхлостью. А ещё его неприятно поразило то, он совершенно не помнит латинский – только нескольких расхожих пословиц…
Придя домой он лёг спать не сразу. Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, полез во всемирную паутину и убедился, что в истории человечества все осталось так же, как и было до его «путешествия» в Древнюю Иудею. «Эффекта бабочки» не получилось…
Понтий Пилат не был обезглавлен взбунтовавшимися гладиаторами, и след его все так же терялся после того, как проштрафившегося прокуратора отозвали в Рим. Самыми распространёнными языками в Древней Иудее были арамейский и греческий, а никакая не латынь. Игра в шашки не была придумана во времена Христа. А «Гаудеамус» и вовсе был сочинён уже в средние века…
К девяти Антон Сергеевич был уже готов. Его разбирало любопытство: что же может сообщить ему психолог? Она, как будто, была в курсе того, какое «приключение» ему пришлось пережить во сне…
Водитель очень плохо говорил по-английски, но Антону Сергеевичу все-таки удалось выведать название центра, которое он вчера не запомнил. Он вбил его в поисковик в телефоне, и… как будто полетел на качелях вниз. Фабиола оказалась знатной римлянкой, которая в четвёртом веке содержала приюты для неизлечимо больных.
Офис «Фабиолы» размещался в одном из корпусов клиники, в которой ему делали операцию. Это насторожило его ещё больше.
Водитель проводил Антона Сергеевича к кабинету психолога. Стейси не заставила его долго ждать. Он всего минут пять поёрзал в кресле в коридоре, изводя себя мрачными догадками, до того, как она открыла дверь и пригласила войти.