Рекорд (СИ)

И правда, стоит позади. Влажный после душа, в серых спортивных штанах. Они сидят низко, будто спадают. Тим похудел из-за активных тренировок и каторжной работы в гараже. Выглядывающая черная резинка боксеров заставляет прикусить язык.
Пока собираю подушку, одеяло и простыню, краем глаза слежу за тем, как перекатываются боковые мышцы его пресса, пока он роется в шкафу. Вожделение наполняет до горлышка. Это ж надо было так запасть на этого парня. А он еще и демонстративно потягивается, радостно ухмыльнувшись.
Я остервенело швыряю подушку на матрас, который распаковала и надула получасом раньше. Укладываюсь в кровать.
Тим подходит к матрасу и смотрит на него пару мгновений. Потом бросает в меня подушку, берет одеяло и укладывается рядом. Улыбаюсь.
Не верится, что в выходные я полечу в Италию. Понедельник, наверное, встречу в клинике. Пульс отбивает удар за ударом.
Забираюсь под оделяло. Тим читает что-то в телефоне, что-то про тачки. Выглядит увлеченным.
Мы как-то одновременно горестно вздыхаем, словно сильно постарели или не справились с ношей на плечах. Я разглядываю его пресс, эрегированный член, отчетливо заметный под штанами. Приподнимаю брови, ощущая, как обволакивает теплом. Покалывающим, жгучим. Чуть вытягиваю шею, чтобы убедиться — в телефоне тачки. Читает про машины, не голых девок разглядывает. Что ж тогда возбуждается?
— Извращенец, — снова вздыхаю я.
— Что? — переспрашивает Тим.
— Так и знала, что у тебя неадекватные фантазии о тачках.
Он хмурится.
— Ага, о тачках, — легонько пихает меня локтем.
Улыбаюсь. В такие минуты, когда мы наедине, вечером, в безопасном месте, дружить особенно сложно.
Тим выключает светильник, и становится совсем темно. На окнах плотные занавески, чтобы никто с улицы меня случайно не увидел, они не пропускают свет. Мы будто в темном лесу.
Тим гасит экран мобильника, а потом его рука оказывается под одеялом. Он тянется ко мне, ведет костяшками пальцев по животу.
— Тим… — шепчу предупреждающе.
— Ничего не будет. Ты вся кипишь, я немного потрогаю. Расслабься.
— Я не верю ни единому твоему слову.
Могу поспорить на свою часть выкупа, что он улыбается.
— Зря.
Тим ведет пальцами по шелковой ткани то вверх, до груди, то вниз, до линии белья. Заступает за нее и опускается ниже. Не надавливает, но даже такое слабое касание я ощущаю предельно ярко. Он будто взаимодействует со всеми моими нервными окончаниями разом. Меня так давно не ласкали… Сейчас кажется, что никогда. Наслаждение топит, и я, захлебнувшись нежностью, беспомощно замираю.
Дыхание учащается, становится глубже. Я шумно сглатываю и, расслабившись, закрываю глаза.
Пальцы Тима касаются внутренней стороны бедра, он чертит кривую линию до колена, потом, рождая ворох мурашек, возвращается обратно. Доходит до белья, обводит узор и снова исследует ниже.
Он настолько осторожен со мной, что я чувствую себя хрустальной. Понимаю умом, что ему просто скучно. В радиусе нескольких километров нет ни одной девицы, а я тут, в кровати, вот Тим и возится. Но происходящее слишком томительно, чтобы оборвать.
Я едва не начинаю прижиматься к нему сама. Терплю. Мучаюсь. Все внимание Тима обращено ко мне, а мое — к нему. В эту минуту в целом мире нас только двое. Сквозь ресницы я стараюсь разглядеть в темноте его лицо, прислушиваюсь к дыханию, наслаждаюсь тем, как неспешно он меня трогает, словно опасается спугнуть. Эта нежность ему совсем не идет, он другой. Зажмуриваюсь.
Я столько роликов пересмотрела с его гонками. Тим водит грязно, иногда психует, он… резкий и быстрый. Никому и в голову не придет, что бесконечно много минут он может просто касаться. Медленно. Чувственно. Будто самому нравится.
— Тим… перестань, я сильно возбуждаюсь.
— Это плохо?
— Для меня да. Я не буду донашивать тебя за сестрой.
Он цокает языком, но руку не убирает. Напротив, устраивается на боку поудобнее.
— Ты пахнешь по-другому, не так, как она, — произносит с заминкой. Полушепотом, с хрипотцой. — Вообще другая во всем. — Он договаривает снова с улыбкой: — Разбила вдребезги все мои фантазии о близняшках.
  
— Ты так хорошо запомнил, как она пахнет?
Тим хрипло смеется, и его дыхание касается моей щеки.
— Вредная ты девка, Настя, — говорит он прямо на ухо.
Господи, помоги мне дышать. О большем не прошу.
— Так хочу тебя, — выдыхает Тим мятой в губы, а потом целует.
Его пальцы прижимаются к промежности, прямо к клитору. Не резко, не грубо. Идеально. И так правильно он ими водит, рисуя круги и восьмерки, что я выгибаюсь постыдной дугой. Его язык уже у меня во рту, позволяю облизать мой, а потом… вырываюсь! С разорванным сердцем отталкиваю от себя Тима.
— Никто не узнает, — говорит он.
— Да пошел ты!
Тим откидывается на спину, и мне кажется, что я слышу, как громко колотится его сердце. Или это мое? Кожа пылает.
Нужно было на сегодня назначать дату выдачи меня Шилову, потому что находиться рядом с Агаевым не получается. Оборона трещит по швам, я не могу разобраться с тем, что чувствую. Мое тело от его прикосновений огнем горит. И это не райское что-то, это какой-то ад нестерпимый. Когда Тим, наконец, отваливает, я не успокаиваюсь. Желание касаться его душит веревками.
А потом такая обида накатывает. Ну вот почему он такой! Сказала же, просила, чтобы не трогал, я ему все объяснила! В субботу он с легким сердцем отправит меня к Шилову за денежки. Очевидно, что не влюбился, а именно такое смехотворное условие я выдвинула. Легко играет на моих чувствах, потому что хочется трахнуться. Играет на том, что нравится мне. Видит же, как сильно нравится, как я смотрю на него. Думаю, все уже заметили, по крайней мере парни постоянно подкалывают с этим. Мы с сестрой обе дуры, нам бы гонщика посмазливее, и принципы к черту.
Мудак он. Просто мудак. Я умираю от желания обнять Тима и притянуть к себе. И это чувство, потребность эта — такая обескураживающая, что путаюсь в собственных мыслях. Втрескалась. Это ж надо было так втрескаться! Обида перерастает в злость.
Как же жарко. Не могу успокоиться, не могу уснуть. Прямо сейчас я просто погибаю рядом с ним от желания любить и целовать. Я просто тряпка. Растоптанная, податливая, влюбленная тряпка. Качаю головой. Ну какая богатырша из тебя, Настя? Добрыня бы в такую не втюрился.
Тянусь к тумбочке и достаю из нее вакуумный вибратор, который заказала себе, но не пользовалась. Он был по акции, я кинула в корзину случайно, а Тим в тот раз все оплатил. Включаю.
— Это что за звук? — спрашивает Агаев с подозрением.
Я прекрасно представляю, как он хмурится, раздражаясь.
— Хочу немного развлечься.
— Я здесь, если ты не заметила.
— Тебе надо было думать, прежде чем трахать мою сестру. Выйди, пожалуйста. Дай мне минуту.
Тим не шевелится.
Мое бедное сердце рвется о ребра. Не люблю ночи, они меня пугают. Именно в темное время суток отчетливо ощущается одиночество. Я вдруг чувствую тахикардию, слишком уж разнервничалась. Голова кружится. Для меня происходящее, увы, не игра, все очень значительно. Скоро Тим будет с чувством и толком трахать фанаток, а я буду сидеть в клинике.
— Ты можешь просто полежать тогда?
— Окей.
Забираюсь на него верхом. Когда я ощущаю под ягодицами твердость — едва не достигаю пика. Опираюсь на грудь Тима и дышу размеренно, стараясь успокоиться. Хорошо, что сижу, потому что ноги дрожат. Немного поерзав, я понимаю, что он просто каменный, такое желание мужчине скрыть невозможно. Он хочет меня. Хочет, хочет меня
То, что мы вытворяем, — какое-то извращение. Не могу сдаться Тиму, просто не могу, и все, — богатырши непобедимы. Но я безумно его хочу. До слез, до истерики, до потери сознания. Я качаю бедрами и веду по животу вибратором, опускаю его ниже.
Тим сжимает мои бедра и вдавливает в себя, резко толкается, я трусь об него. Мне так стыдно, так невыносимо стыдно, но я не могу остановиться. Ласкаю себя, пока он трогает. Оба дышим громко. Я пытаюсь сдержать стоны, когда он снова толкается, трется о половые губы.