Птицеед (СИ)

Он протянул мне руку. Я даже не подумал её пожать. Пусть обнимается с павлинами. Тогда, улыбнувшись той же жуткой улыбочкой, он взял мою правую ладонь тремя пальцами, насмешливо сжал. Очень осторожно, аккуратно, мягко, чтобы не сломать мне кости.
— Это ведь ты лишил меня мозготряса? Впечатлён. Наверное, для такого жалкого человека — подобное почти подвиг. Как стучит твоё сердце. Подозревает, что я знаю все твои страхи. А я их действительно знаю.
Чайка, сотканная из розмарина, раскрыв крылья, подпрыгнула, воткнула мне клюв прямо в бок. Глубоко, словно кинжал. Я вскрикнул от неожиданности, но устоял. Проклятое растение держало крепко.
Жемчужные колья упали с неба, пронзили стопы Светозарного, пригвоздив его к земле. От третьего и четвёртого, метящих в голову, он уклонился лёгким движением корпуса.
Оделия выжила. В порванном, грязном платье, с растрепавшимися волосами, она отбросила очередную колбу с опустевшим солнцесветом. Чайка попыталась клюнуть меня ещё раз, но рассыпалась высохшими ветвями.
— Надолго ли хватит твоих усилий, упрямая мышь? — улыбнулся Медоус. — Пославший тебя, чтобы помешать нам, ошибся в своём выборе. Сдайся. И служи мне. Отдай Птицееда во благо моим устремлениям.
— Ты никогда не найдёшь её! — с гневом прошипела Перламутровая колдунья, и квартал смело. Меня укрыло тёплой дланью, прижало к ароматному ковру розмарина, защищая от стихии и боя, в эпицентре которого не мог выжить никто, кроме колдунов его затеявших.
Ушам было больно от «пушечной» канонады. Глазам тоже было больно от яркого света, затопившего всё вокруг. Они слезились, и я понял, что бесполезно пытаться хоть что-то рассмотреть, пока это не кончится. Розмарин и корица сплелись в единую удушающую вонь, от которой перехватывало дыхание.
В боку пекло, рубашка намокла от крови. Полагаю, у меня там дырка такого размера, что можно засунуть большой палец. Проклятущая чайка. Долго я не протяну без помощи и перевязки. Это не царапина, о которой можно забыть на вторые сутки.
Внезапно всё кончилось. И грохот, и свет. Длань, прижимавшая меня к цветущему розмарину, отодвинулась, позволяя выпрямиться, сесть. Часто моргая, я увидел каменную пустошь, в которую превратились ближайшие к реке кварталы района. Она дымилась и была похожа на город, проклятый Одноликой.
Кое-где остались лишь печные трубы, теперь торчащие памятниками несуществующим домам. Уцелевшие здания, которым повезло не попасть в область, где бушевала стихия, казались потрёпанными старцами, потерявшими слишком многое. Из последних сил цепляющимися за жизнь, которая должна вот-вот завершиться.
В центре каменной пустыни росла сияющая золотая спица, тонкая и изящная. Она выпустила несколько лучей и напоминала нелепую росянку. Я чувствовал вибрацию от этой… структуры, имевшей, вне всякого сомнения, колдовское свойство, а ещё силу совершенно чужеродную нашему миру.
Принадлежащую Илу.
На острие спицы, у самой земли, отчаянно билось нечто бесформенное и хаотичное. Вздымались руки, и мне привиделось, что их больше двух. Кто-то пытался избавиться от силы, пронзившей его, пригвоздившей к земле.
Я не мог рассмотреть детали, слишком далеко, там, где земля загибалась, образуя раскалённую воронку. Хотелось убраться отсюда как можно скорее.
Столько людей погибло за несколько минут.
Что-то алое появилось справа, я резко обернулся и вздрогнул, разглядывая похожее на человека существо, протягивающее ко мне руку. Над его головой кружилось четыре ярких солнцесвета.
У него не было лица. Кожа содрана, словно чулок, обнажая мышцы, зубы, фрагмент левой скуловой кости и глазницы. Кровь у создания не текла, лишь выступала мелким бисером, задерживаясь на теле странными, мгновенно застывающими бусинками. Одежда почти отсутствовала, какие-то лохмотья, терявшиеся среди красной плоти. Ребра проломлены, дыра величиной с кулак, и там, в ней, открытое и незащищённое, судорожно содрогалось сердце.
Я узнал Оделию по глазам. Всё по тому же аквамарину, которым я некогда был очарован. И даже не смог ощутить всю ту горечь от её потери, едва обретя.
  
Не потому, что она была почти мертва. А оттого, что теперь я видел её настоящую суть. В глубине аквамариновой радужки бушевал Ил, который изменил жену брата и сейчас показал мне истинный облик.
Ибо восемь лет в Иле не проходят без следа. Капитан был прав. А я… я предпочёл забыть, потому что мне так этого хотелось.
И ещё я понял, о чём сказал Светозарный. О пославшем её.
— Колыхатель Пучины! — прошептал я. — Ты не сбегала от него. Он отправил тебя в Айурэ!
Её хрупкая, окровавленная, влажно-красная рука с выступающими белёсыми сухожилиями, схватила за запястье, и Оделия легко поставила меня на ноги.
Я ощутил эту звериную, нечеловеческую силу в её тонкой кисти. Женщина выплюнула на землю совершенно прозрачную, истончившуюся руну, бывшую раньше кубиком.
— Да, Малыш. — Голос остался прежним, что было ещё больнее. — Он не желает, чтобы они причинили вред этому городу. Я не желаю тоже. Наши интересы пересеклись, и мы решили помочь друг другу.
— Ты суани! Нет! Вьи́тини! — Это стало понятно внезапно. Только сейчас.
Она потеряла все чудные кудрявые волосы. И выглядела словно выбралась из пожара, но я продолжал видеть в ней ту, кем она когда-то была.
— Я не являюсь слугой Светозарного. Он не мой повелитель, а я не его рабыня. Я свободный человек, Малыш, и принимала решение без принуждения.
— Колыхатель знает, где Когтеточка?
— Я не лгала. Нет. И где Птицеед — тоже. Нет времени, Малыш. Сейчас он освободится. Ты должен выжить. Уходи. Немедленно. Я обязана добить его. Чтобы Айурэ ничто не угрожало. Уходи.
Она обернулась к золотой струне, которая постепенно гасла, растворяясь в воздухе, теряя лучи-отростки. И окончательно исчезла. Тварь, копошащаяся под ней, выпрямилась в свой полный девятифутовый рост.
— Если он всё-таки жив, если ты когда-нибудь найдёшь его, скажи, что он был лучшим, что случалось за мою жизнь. А сейчас убегай. Отныне ты хранишь наследие нашей семьи, — напоследок сказала Оделия и вложила в рот треугольную руну.
На мгновение я ощутил холодок на ране, и боль утихла. А потом женщина сделала шаг к существу, в котором уже сложно было узнать Медоуса. Он предстал перед нами в истинном, изменённом облике, как Осенний Костёр, которую не увидел Калеви Той, но увидел я.
Теперь он горбился, и девять его разномастных рук, растущих прямо из массивной головы, конвульсивно подёргивались, впивались в землю, помогая сохранять равновесие мясистому слизистому телу, то и дело показывающемуся среди складок ороговевшей сероватой кожи.
Гротескное лицо искажено яростью и болью, правый глаз вытек и остался сухой дорожкой на шершавой щеке. Он что-то в гневе крикнул на квелла, раскалывая вселенную.
Я ничего не мог сделать. Не могут обычные люди противостоять богу, пускай он и потерял почти все свои силы. Здесь мне не помог бы ни отчаянный Капитан с ружьём, ни пушка Толстой Мамочки.
Богам могут противостоять только другие боги.
Но не люди.
Можно было лишь умереть, словно букашка, походя раздавленная башмаком. Или бежать.
Мне не стыдно признаться, что я послушался Оделию и побежал.
Затем меня точно обдало кипятком, ноги отказались повиноваться, и я упал среди камней, разбив лицо.
Мир ревел, корчился, плавился и дрожал, точно в агонии. Я, ослепнув от боли, причиняемой тысячами невидимых чудовищ, что грызли мои ноги, подумал об Элфи, позвал её, надеясь, что она никогда-никогда не увидит ничего подобного.
А после Кварталы Пришлых не выдержали напряжения, всех тех ударов, что сыпались на них от двух непримиримых врагов, и просели. Рухнули вниз, в пропасть, туда, где находились шахты, штольни и пещеры. Увлекая за собой улицы, дома, деревья, людей, Светозарного и Оделию.
И в наступившей тишине в пространство, освободившееся от части Айурэ, ринулась Эрвенорд, заполняя своим прохладным, милосердным телом образовавшийся провал.