Морально безнравственные (ЛП)

— Послушай, маленькая тигрица, — произносит он низким горловым голосом, скрытая угроза вызывает дрожь в моем позвоночнике. Его рука ложится на мою шею, пальцы поглаживают мой пульс. — Если ты хоть раз взглянешь на другого мужчину, тебе не понравится то, кем я стану. Он умрет, а я позабочусь о том, чтобы ты больше никогда не увидела свет. Ты носишь мою фамилию, а значит, ты моя. Понятно?
Не желая показывать никаких признаков слабости, я смотрю ему прямо в глаза.
— А как насчет женщин? — спрашиваю я, внутри меня растет потребность раззадорить его.
— Я один из немногих, кто не делает различий, дорогая. Если кто-нибудь хоть пальцем к тебе прикоснется, он перестанет существовать. В этом я клянусь. — Его лицо искажается в жестокой улыбке, губы едва ли находятся на расстоянии вздоха от моих.
— Тогда почему бы тебе не сделать это? Почему бы тебе не переспать со мной? — могла ли я звучать более жалко? И все же, мне нужно знать…
— Честно говоря, дорогая, ты была бы паршивой блядью.
Он ухмыляется, отпускает меня и встает, исчезая в ванной.
Любопытство удовлетворено.
Я закрываю глаза и с глубоким вздохом встаю, выхожу из комнаты, не оглядываясь.

Проходят недели, и меня постепенно осеняет, что Энцо действительно не хочет иметь со мной ничего общего. Я пытаюсь заполнить свое время значимыми вещами, но даже мои прогулки стали очень редкими. Я начала больше писать, и мой дневник стал своеобразным окном в мою душу. Каждая мелочь, которая происходит, попадает в него.
В последнее время это были в основном мои ссоры с Лючией, но по мере приближения следующего события я не могу найти в себе силы даже на борьбу.
Не за горами день рождения Энцо, и мне неоднократно говорили, какое это важное событие, что я не должна позорить семью. После конфликта с Рокко я поняла, что лучше проглотить свою гордость, чем получить еще один сеанс воспитания.
Поэтому я нехотя согласилась на то, чтобы мне подобрали подходящее платье и сделали макияж и прическу.
Лючия отвечала за детали, и, хотя я отнеслась к этому скептически, с Рокко в ее тени она не посмела сделать ничего неприличного.
— Вы никогда раньше не красились? — мастер удивленно смотрит на меня, а я могу только покачать головой. Она поджимает губы, ее глаза изучают мое лицо. — Не волнуйтесь. Я сделаю вас по-настоящему красивой, — говорит она, прежде чем приступить к работе.
Я сомневаюсь, что она может творить чудеса, но терпеливо сижу в кресле. Я знаю, что никогда не была благословлена внешностью, поэтому не питаю надежд, что вдруг стану красивой. Не думаю, что кто-то обладает такими способностями.
Проходит больше часа, прежде чем она заканчивает, но потом она вдруг говорит мне открыть глаза и посмотреть в зеркало. Я делаю, как велено, но, когда вижу себя, я начинаю задыхаться.
— Это я? — шепчу, мои глаза уже стали влажными.
Черт! Я не могу испортить этот макияж.
Я поднимаю глаза, усиленно моргая и ожидая, когда этот момент пройдет.
— Это замечательно, — с благоговением смотрю я на свое отражение. Впервые за все время я вижу что-то другое. Я отнюдь не красивая — не такая, как Джианна Гуэрра, — но в таком виде я чувствую себя красивой.
— Спасибо, — льются слова из моего рта, и я беру руки визажиста в свои, пытаясь передать, как много это для меня значит. — Спасибо, — повторяю я, и чувствую, как слезы снова переполняют меня.
Я все еще нахожусь в оцепенении от своего нового преображения, пока мне подбирают платье — черное коктейльное платье, которое на этот раз имеет достаточно материала, чтобы прикрыть мою кожу.
Когда платье уже готово, прическа — последняя ступень. Но это оказывается немного сложнее, поскольку я вступаю в жаркий спор с парикмахером по поводу длины моих волос. Я никогда раньше не стриглась, только подравнивала волосы по необходимости. Тот факт, что он настаивает на стрижке длиной до плеч, приводит меня в ярость.
  
— Нет, нет, — поднимаю я руки вверх.
— Да, да, — смеется он надо мной, прежде чем усадить меня в кресло и подстричь.
Очевидно, Лючия была очень строга в своих инструкциях.
Я стараюсь не оплакивать свои волосы, наблюдая, как они падают на пол. Конечный результат поразил меня до глубины души.
Кто бы мог подумать, что прическа может изменить весь мой образ?
Я возвращаюсь в дом как раз к началу празднования. Но от Энцо все еще не осталось и следа.
Теряясь в толпе гостей, я начинаю общаться и погружаюсь в разговор. К моему большому огорчению, большинство присутствующих говорят по-итальянски, так что мне не приходится выставлять себя на посмешище со своим ужасным акцентом.
И вот я начинаю наслаждаться. Шампанское льется свободно, и разговоров много. Празднование дня рождения в полном разгаре, вот только именинник отсутствует.
Но меня это больше не волнует. На этот раз я собираюсь повеселиться.
К черту Энцо и к черту его семью.
— Нет, я не согласна, — говорю я, принимая очередной бокал шампанского от официанта, — видите ли, нет никаких научных доказательств чумы в Афинах. Это могло быть просто метафорическим приемом, чтобы проиллюстрировать его неодобрение Перикла. Перикл сам был чумой. — Я делаю еще один глоток шампанского, готовая горячо отстаивать свои аргументы.
Когда в последний раз я чувствовала себя такой свободной?
— Красивая и умная, — делает комплимент мужчина напротив меня, и я краснею.
Меня никогда раньше не называли красивой.
И я наслаждаюсь его лестью, мой смех становится хихикающим от игристого напитка.
— Здесь немного шумно. Почему бы нам не выйти на балкон, и ты расскажешь мне все о Перикле, — говорит он, уже ведя меня к двойным дверям.
Я не обращаю внимания на смену обстановки, мой мозг сосредоточен исключительно на текущем разговоре.
— Он был изгнан. Он не был самым большим поклонником Перикла, — продолжаю я, стараясь сделать свой аргумент как можно более убедительным.
Нечасто кто-то говорит со мной на более интеллектуальные темы — особенно мужчина. Поэтому я чувствую потребность показать ему, что я не какая-то дурочка. Что я могу думать самостоятельно.
— Это очень интересно. Расскажи мне еще, — подбадривает он меня, и на моем лице расплывается огромная улыбка.
Шампанское только улучшает мои навыки общения, и я продолжаю болтать о Перикле и чуме, не замечая, как он продолжает приближаться ко мне. Или как его руки касаются моих обнаженных рук, его ладонь медленно спускается по моей спине и переходит на задницу.
Это достаточно отрезвляющая мысль, чтобы попытаться оставить между нами какую-то дистанцию. Но ему это не удается.
Прижимая меня к перилам балкона, мы находимся далеко от толпы, чтобы никто не мог нас услышать, и достаточно уединенно, чтобы никто не мог нас увидеть.
— Прошу меня извинить, — говорю я и делаю шаг мимо него, ситуация слишком неудобная, чтобы мне было приятно.
— Так, куда это ты собралась, принцесса, — шепчет он мне в волосы, так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже.
— Отпусти, — я стиснула зубы, удивленная тем, что он пытается сделать что-то подобное в моем собственном доме, в присутствии стольких других людей.
— Теперь не стесняйся, — говорит он, приземляясь губами на мою щеку.
Я вздрагиваю от отвратительного ощущения слюны на моей коже и продолжаю давить на него.
Затем он исчезает.
Мои глаза расширяются, когда я вижу, как разозленный Энцо хватает мужчину за воротник и тащит его в центр бального зала.
Нет… он не может…
Я бегу за ними, но становлюсь свидетелем сцены, снятой для фильмов ужасов.
Энцо начинает наносить удары по лежащему на полу человеку, костяшки его пальцев окрашиваются кровью, и он продолжает наносить удары. Лицо мужчины превращается из человеческого в неузнаваемое месиво, его слова превращаются в бессвязные крики боли.