Пришёл, увидел и убил. Как и почему римляне убивали

 
Мартина
Последнюю из трёх знаменитых римских отравительниц звали Мартина, и её история ярче всего демонстрирует, насколько тонка была грань между медициной, ядами и магией в римском мире. На её счету меньше всего задокументированных жертв, поскольку до самого Рима она не добралась. Мартина была уроженкой римской провинции Сирия [175]. Возможно – хотя к этой информации, пожалуй, стоит отнестись скептически – она жила в столице провинции, Антиохии, поскольку была знакома с Планциной, женой римского наместника Гнея Кальпурния Пизона. Все трое вошли в историю в связи со смертью Германика, приёмного сына Тиберия, пользовавшегося в Риме огромной популярностью. В первые годы правления Тиберия Германик и его жена Агриппина Старшая были молодыми и прекрасными принцем и принцессой, очаровательной и весьма плодовитой (у них было девять детей, из которых выжило шесть) супружеской четой. Народ их просто обожал. Поэтому, когда они отправились на восток, и в Сирии Германик внезапно тяжело заболел и умер, жителей империи это весьма опечалило. Горюя, они принялись выискивать виновных, и подозрения пали на Пизона.
Эти подозрения подкреплялись тем, что сами Германик и Агриппина, по-видимому, искренне верили, будто болезнь была вызвана ядом или магией, а не одной из многочисленных зараз, которые угрожали уроженцу Западной Европы, отправившемуся в круиз по Нилу во времена, когда настоящей медицины ещё не существовало. Супругам нетрудно было поверить в виновность Пизона, который прежде часто ссорился с Германиком. Тацит описывает несколько драматичных сцен, произошедших в доме больного Германика и безутешной Агриппины. Он рассказывает, что в стенах дома обнаруживали спрятанные таблички с заклинаниями, прах и фрагменты человеческих тел – явные свидетельства использования злых чар, «посредством которых, как считают, души людские препоручаются богам преисподней» [176]. Это были крайне зловещие находки. Таблички с проклятиями были неотъемлемой частью повседневной жизни Римской империи. Они прекрасно демонстрируют, что древние люди страдали от мелочных обид и мелких пакостей не меньше, чем наши современники. Всего по всей империи было найдено около полутора тысяч таких табличек, из которых примерно шесть сотен содержат латинский текст [177]. Проклятия на них довольно шаблонны, а сами таблички почти всегда изготавливались из свинца. Затем их сворачивали в трубочку и пробивали насквозь гвоздями, но прежде изливали на них все обиды, всю холодную ярость и бушующую злобу, которую только можно себе представить. Вот мой любимый пример, доказывающий, что разъярённые болельщики – не новое явление:
«Заклинаю тебя, демон, кем бы ты ни был, и прошу тебя с этого часа, с этого дня, с этого момента истязать и убивать лошадей «зелёных» и «синих»; погуби и раздави возниц Клара, Феликса, Примула и Романа, чтоб не осталось в них духа. Заклинаю тебя тем, кто послал тебя в мир, богом морским и воздушным: яо, ясдао, оорио, эйа!» [178]
Такая жестокость нетипична для подобных табличек, зато здесь прямо чувствуешь, как свинец пышет спортивной яростью. Человек, писавший этот текст, люто ненавидел команды «зелёных» и «синих» и искренне желал смерти как возницам, так и их лошадям. А вот не менее жуткое и очаровательное заклятие из английского города Бат:
«Проклят тот, кто стащил мой медный котёл! Кто бы это ни был, женщина или мужлан, раб или свободный, мальчик или девочка, предаю его храму Сулис, и да наполнится мой котёл его кровью!» [179]
Кто бы ни был автором этих строк, свой котёл он явно любил – настолько, что не поленился отыскать металлическую пластинку, нацарапать проклятие, свернуть пластинку в трубочку, пробить её гвоздями и закопать в земле. И так поступали многие жители Римской империи, потому что никому не было дела до человека, лишившегося милой его сердцу посуды – разве что богам и духам, населявшим весь мир.
Нечто подобное, по-видимому, нашёл и умирающий Германик в стене своего дома в Сирии. И вдобавок – человеческие останки. Признаюсь честно, если б я, находясь при смерти, обнаружила у себя дома тайник с человеческими останками, я бы тоже страшно испугалась. А если бы при этом я верила в магию, я бы наверняка потеряла волю к жизни. Германику явно поплохело. Римлян эти строки Тацита наверняка наводили на мысли о злых колдуньях вроде Канидии – жуткой ведьмы-убийцы из стихотворений Горация. Гораций был из тех ужасных мужчин, которые готовы поклясться, что обожают женщин, потому что любят своих мам, и при этом сочиняют стишки, полные гротескных мизогинных образов. Канидия стала для Горация кем-то вроде музы наоборот, из всех женщин она вызывала у него наибольшее отвращение. Позднеантичные схолиасты немного покопались в психологии Горация и пришли к выводу, что нападки на Канидию в действительности адресованы девушке, с которой он когда-то встречался, некой продавщице духов по имени Гратидия. Я с ними не согласна, но я понимаю, почему они сделали такой вывод – многочисленные стихи Горация о Канидии полны ненависти и ярости.
В шести стихотворениях Горация Канидия описана как ведьма и отравительница – грань была очень тонка, если вообще существовала. Впервые Гораций упомянул её в письме своему другу Меценату, жалуясь на проблемы с кишечником, которые начались после того, как он съел слишком много чеснока. Нетрудно представить, что он чувствовал:
 
 
 
«Коль сын рукою нечестивой где-нибудь
 
Отца задушит старого,
 
Пусть ест чеснок: цикуты он зловреднее!
 
<…>
 
Что за отрава мне в утробу въелася?» [180]
 
 
Описывая свою боль, он приравнивает чеснок к волшебному зелью, которым Медея отравила любовницу мужа, и задаётся вопросом, не подсыпала ли Канидия яда в его еду. Через одно стихотворение она появляется вновь, и на этот раз совершает нечто гораздо более жуткое.