Опричник (СИ)

— А в Москве он, этот Хованский? — хмыкнул дядька.
Вокруг нас уже собирались опричники, готовые мчаться по служебным делам, вынюхивать измену, карать за предательство. Все внимательно слушали мои приказы, пусть даже я был моложе почти каждого из них. Авторитет у меня имелся непререкаемый.
— Должен быть в Москве, — сказал я. — Так… Пахом, Леонтий… И ты, Андрейка. Со мной, к государю. Коня мне приготовьте. Сидор, возьми десяток людей, наблюдайте за Старицким, чтобы ни он, ни матушка его из Москвы не улизнули.
— Слаб ты ещё, Никита Степаныч, — возразил мне дядька. — Тебе бы ещё отлежаться.
Я нервно дёрнул щекой, усмехнулся. Некогда бока отлёживать, когда вокруг такое творится.
— Успеется, — сказал я. — Коня мне.
В своём намерении я был твёрд, хотя внутренне склонен был согласиться с дядькой Леонтием, восстановился я ещё не до конца. Даже в седло мне пришлось забираться с приступочки, словно маленькому ребёнку или худосочной барышне. Остальные смотрели сочувственно, и их взгляды заставляли меня держаться прямо, пересиливать себя. Я даже ехать рысью не мог, пришлось пускать коней шагом. Брать Хованского опричники умчались галопом.
По-хорошему, на арест князя стоило бы получить дозволение от царя, и только потом отдавать приказы, но я справедливо рассудил, что в нынешней ситуации немного самодеятельности не повредит. Можно упустить момент, потерять преимущество во внезапности. Сомнений в вине всех этих людей у меня не оставалось совсем, разве что государь вдруг решит оставить их на свободе для исполнения каких-то собственных планов. Но я бы предпочёл видеть их за решёткой, за толстыми дубовыми дверями, на голодном пайке. А ещё лучше — на виселице.
А ведь Старицкий вместе с Иоанном руководил тушением этого пожара. Чудовищное лицемерие. Но я подобным трюкам нисколько не удивлялся, все политики так делают. Владимир Старицкий наверняка ощущал себя большим политиком, важной фигурой. Посмотрим, как он запоёт, когда ему прижмут хвост.
В Москву мы добрались лишь к вечеру, практически в темноте, и в Кремль нас даже сначала не хотели впускать. На воротах стоял какой-то новенький, но быстро нашлись знакомые лица, и мы вошли внутрь. К царским палатам я отправился один, несмотря на протесты дядьки.
Царь уже собирался отходить ко сну, постельничий готовил ему покои, но Иоанн всё же принял меня, пусть даже я явился в неурочный час. Это только демонстрировало важность моего сообщения.
— Измена, государь, — вместо положенного приветствия сказал я.
Иоанн вскочил, позабыв про больные суставы. Что ж, мне удалось его напугать. Значит, со всем остальным он наверняка согласится.
  
Глава 26
 
— Кто? — хрипло спросил государь, сверля меня взбудораженным диким взглядом.
— Князь Хованский, Владимира Старицкого боярин, Ефросиньи родич, — сказал я.
Иоанн поджал губы, прищурился.
— Опять на Владимира? То брат мой, кровь моя, — холодно произнёс он. — Со мною вместе пожар тушил, голову чуть не сложил там.
— Каин Авелю тоже братом был, — сказал я.
Царь провёл рукой по лицу, потянул себя за бороду, вздохнул. Несмотря на целый ворох доказательств, свидетельствующих против его кузена, верить в его виновность он всё равно не хотел.
— Как прознал сие? — спросил он.
— Поймали фрязина, который в городе пожар устроил, — сказал я. — Он имя Хованского назвал.
— На дыбе? — спросил царь.
— Без неё нынче обошлось, — сказал я.
— Хованских много… Который? — спросил Иоанн.
— Борис Петрович, — назвал я имя.
— Этот сызмальства у Старицких служил… — хмыкнул царь, поимённо знавший всех князей и княжат.
Если бы не знал — не выжил бы в этой атмосфере боярских интриг.
Государь прошёлся по комнате туда-сюда, задумчиво щурясь, отчего он становился похож на какого-то азиатского деспота. В тусклом мерцающем свете нескольких свечей это выглядело даже отчасти живописно.
— Судьба, стало быть… — пробормотал он. — Фрязина поймали, говоришь?
— Да, государь. Сознался фрязин, всё рассказал, — кивнул я. — Москву поджёг нарочно. С князем Хованским связь держал. Завтра список допросный привезут тебе.
  
— Бес с ним, с этим списком! — рыкнул царь. — Ох, прости, Господи…
Я смиренно ждал его приказаний, ожидая вообще чего угодно. Начиная от приказа хватать Старицкого и заканчивая роспуском опричнины и уходом в монастырь. Иоанна порой нелегко было понять и предугадать. Особенно в такие моменты.
— Так… Хованского взять… Допросить, — приказал Иоанн. — Владимир… Владимира не трогать. Коли побежит из Москвы, тогда задержать.
Я кивнул, понимая, что верно предугадал всё. Что мои опричники делают сейчас именно то, что приказал государь. От этого даже стало чуть-чуть спокойнее.
— А если не побежит? — спросил я.
— Если не побежит, я сам его призову, — сказал царь. — Если побежит… Значит, виновен.
— Слушаюсь, государь, — кивнул я снова. — Разреши идти?
— Ступай, — вздохнул Иоанн.
Я поклонился, вышел из его покоев. В ближайшее время всё решится.
Чудовищная, тягучая слабость прокатывалась по телу, я чувствовал, как мне хочется только упасть и не вставать больше никогда, но всё же продолжал идти, потому что других вариантов у меня попросту не было. Или сейчас, или никогда. Если всё получится, Московское царство очистится от доброй половины заговорщиков и предателей, если нет… То и мне, скорее всего, не жить.
Дядька встретил меня на выходе, поддержал под локоть, участливо заглянул в лицо.
— Ну, что? — спросил он.
— Дал добро, — сказал я. — Берём Хованского.
— Слава Богу, — вздохнул Леонтий.
Мы отправились на помощь остальным опричникам. Шевляга со своими людьми справился бы и сам, но я ощущал внутри острую необходимость присутствовать лично, просто на всякий случай.
Среди опричников хватало и москвичей, и знатоков города, прекрасно знающих, кто где обитает, где чьё подворье в Москве, и двор Бориса Хованского не был исключением, хотя сам князь Хованский отнюдь не славился гостеприимством или пышными пирами, как многие прочие князья.
В седле я держался из последних сил. Если бы не стремена и высокие луки седла, давно бы свалился с лошади, но благодаря им мне всё-таки удавалось держаться. Главное, чтобы Хованский не вздумал начать сопротивляться. Иначе это может вылиться в натуральную бойню, опричники, мягко говоря, озлоблены, и мне их попросту не удержать.
На улице уже стемнело, ехать пришлось с факелами в руках, словно мы были не государевыми слугами, а рыцарями ку-клукс-клана. Подворье Хованского было уже оцеплено моими подчинёнными, и мы проследовали к самым воротам. Максим Шевляга как раз намеревался стучать и вызывать хозяев.
— Никита Степаныч! Ты как раз! — воскликнул он.
— Вызывай, — выдохнул я, утомившись скачкой.
Шевляга ударил по воротам рукоятью плети.
— Отворяйте! — крикнул он.
Ответа не последовало. Только трещали факелы да лаяли соседские собаки. Я скрипнул зубами. Если придётся вытаскивать Хованского по-плохому, то всё может пойти наперекосяк.
— Опричники государевы приказывают! Отворяйте ворота! — повторил свой приказ Шевляга.
За высоким забором московского подворья Хованских таились сокрытые во тьме секреты, которые не спешили нам открываться. Свет в окнах не горел, поместье казалось брошенным, покинутым, но предчувствие ясно говорило мне, что это только видимость. Предчувствие свербило в затылке неприятным неуёмным зудом. Предчувствие чего-то плохого.
— Ломайте, — сдавленным голосом произнёс я.
Топоры с громким хрустом вонзились в сухие деревянные засовы, застучали один за другим. Опричники, сдавленно хекая, наносили размашистые удары, только щепки успевали лететь. Даже если Хованского нет на месте, его подворье стоило проверить. Да и в любом случае при отсутствии хозяина всегда на месте остаётся приказчик, следящий за порядком и сохранностью имущества. Приказчик бы наверняка вышел на зов. Даже ночью.